Только с дочерью - Бетти Махмуди

– Хорошо, – согласилась Эллен. – Я дам тебе какое-то время. Но если не признаешься ему ты, это сделаю я.

Я повесила трубку с таким чувством, словно у меня на шее затянули петлю. Что же мне теперь делать? Сколько времени я протяну? До какой поры смогу находить предлоги, чтобы удерживать Эллен от признания? Придется ли мне все рассказать Махмуди? И как он к этому отнесется? Само собой разумеется, он меня изобьет, но до чего он может дойти в своем бешенстве? А что будет потом?

Как же я раскаивалась, что распустила язык и выболтала свой секрет Эллен! Но разве могла я предвидеть, что меня подведет не иранка, а американка, да еще из моего родного города?

Снедаемая гневом и тревогой, я огляделась по сторонам – вокруг царило привычное запустение. Не зная, чем заняться, я принялась за работу, начиная с кухни. Пол в иранской кухне уложен с наклоном, поэтому его моют так: просто выплескивают воду из ведер, которая стекает по трубе, увлекая за собой грязь. За это дело я и взялась, опорожняя ведро за ведром и даже выскребая грязь из-под металлических шкафов, до которых у иранских домохозяек обычно не доходят руки. Из-под шкафов шествовали полчища гигантских тараканов.

Превозмогая отвращение, не обращая внимания на шум в гостиной, где резвилось около пятнадцати детей, я драила кухню.

Затем, обозрев запасы продуктов, я решила приготовить обед. Еде в Иране придается большое социальное значение, и я знала, что по возвращении все будут мне благодарны, увидев проявленную мною заботу. Мне надо было чем-то себя занять. Обнаружив в холодильнике кусок говядины вместо обычной баранины, я решила приготовить таскабоб, персидское блюдо, которое особенно любил Махмуди. Накрошив огромную гору лука, я перемешала его в кастрюле с кусочками говядины, пересыпала специями и изрядно сдобрила кэрри. Сверху я положила помидоры, картофель и морковь. Попыхивая на плите, мое говяжье рагу источало приятный пряный аромат.

От недоброго предчувствия у меня стучало в висках, но знакомая рутина помогала мне держать себя в руках. Благодаря трагической смерти Нелуфар я выиграю отсрочку в несколько дней. Во все время траура Махмуди не будет общаться с Эллен и Хормозом. Я приняла решение по мере сил сохранять свой статус-кво в надежде на то, что мисс Алави совершит чудо до того, как предательство Эллен выбьет почву у меня из-под ног.

Займись чем-нибудь, приказала я себе.

Когда скорбящие родственники вернулись с похорон, я была занята приготовлением фасоли по-ливански – мое фирменное блюдо.

– Так нельзя готовить фасоль. У нас принято иначе, – сказала Фереште, увидев, что я добавляю туда лук.

– Я хотела бы приготовить по-своему, – ответила я.

– В таком случае твою стряпню никто не будет есть. Фереште ошиблась. Мое блюдо ели и похваливали.

Разумеется, мне было приятно слышать похвалы и видеть тайную гордость Махмуди, но я преследовала далеко идущую цель. Я знала, что предстоящая неделя будет целиком заполнена ритуалами, в которых должны будут принимать участие все взрослые, и хотела закрепить за собой «место» няньки, повара и уборщицы. Отведав мою стряпню, семья дружно признала за мной это право.

Около трех часов пополудни я предложила отвести детей на прогулку в близлежащий парк. Но, к моему ужасу, за нами увязался весельчак Маджид, который был рад случаю подурачиться. Я издали завидела Хэлен и чуть заметно мотнула головой. Некоторое время она наблюдала за нами, но подойти не решилась.

Неделя тянулась бесконечно долго. Мне никак не удавалось еще раз воспользоваться телефоном, так как один-двое взрослых под тем или иным предлогом оставались дома. Я страшно обрадовалась, когда наконец Махмуди сообщил мне, что пятница – последний день траура и в субботу – то есть за день до условленной встречи с мисс Алави – Махтаб возобновит занятия в школе.

Махмуди был взвинчен до предела. По мере того как утихала душевная боль, вызванная кончиной Нелуфар, его все больше поглощали собственные проблемы. В его задумчивых глазах все чаще вспыхивал огонек безумия. Мне было знакомо это выражение, и я по-настоящему боялась. Я словно сидела на пороховой бочке, пребывая на грани паники. Временами я не сомневалась, что Эллен ему уже все выложила, иногда внушала себе, что у него и без того достаточно оснований для психоза.

В субботу, когда мы собирались в школу, он был особенно не в духе. Не желая ни на секунду выпускать нас из поля зрения, он потащился за нами. Пока мы шли по улице, он был агрессивен и раздражителен, затем грубо втолкнул нас в такси. Мы с Махтаб испуганно переглянулись, зная, что беды не миновать.

В школе Махмуди заявил в присутствии Махтаб:

– Оставишь ее здесь. Пусть приучается к самостоятельности. Отведи ее в класс и возвращайся, поедешь домой вместе со мной.

Махтаб завизжала и вцепилась в подол моего пальто. В свои пять лет она была не в состоянии вынести сразу два испытания: нарастающий гнев отца и разлуку с матерью.

– Махтаб, ты должна быть сильной. – Я пыталась говорить спокойно и ласково, но чувствовала, как у меня дрожит голос. – Пойдем в класс. Все будет хорошо. Я заберу тебя в полдень.

Махтаб поддалась моим уговорам и пошла за мной. Но по мере приближения к классной комнате, на безопасном расстоянии от грозного отца и в преддверии расставания со мной, она захныкала, а затем разрыдалась. Когда мы дошли до дверей, она отчаянно скулила, точно так же, как в первые два дня, до того как я стала оставаться в школе, вблизи от нее.

– Махтаб! – взмолилась я. – Успокойся. Папа не на шутку рассержен.

Но мои слова утонули в воплях Махтаб. Одной рукой она вцепилась в мое пальто, другой отталкивала от себя учительницу.

– Махтаб! Пожалуйста…

Внезапно все находившиеся в классе девочки вскрикнули от смущения и неожиданности. Они схватились за русари – удостовериться, что их головы покрыты надлежащим образом. В их святая святых вторгся мужчина!

Я подняла голову и увидела, что над нами возвышается Махмуди, залысины у него на лбу побагровели, что служило признаком ярости. Он занес кулак, чтобы обрушить его на своих мучителей. В его глазах пылал гнев тысячи истерзанных демонов.