Повести монгольских писателей. Том первый - Цэндийн Дамдинсурэн

Как-то русская девушка сказала, что нам нужно поехать в столицу и закончить там среднюю школу. Она советовала продолжать потом образование в Советском Союзе.

Она передала нам чудесные слова, сказанные Горьким: «Человек — это звучит гордо!» Она говорила нам:

— Мы должны дерзать, стремиться вперед. В жизни все добывается трудом и борьбой, и в этом красота жизни.

Когда мы спрашивали ее, какая профессия самая лучшая, она отвечала:

— Все они лучшие, только в каждой надо быть смелым, трудолюбивым, настойчивым.

Мы тогда поздно уснули. Глубокой ночью я услыхал шорох у полога. Затем кто-то его приподнял и, шагнув, стал у моей кровати, часто и тяжело дыша. Стараясь никого не разбудить, я тихо спросил:

— Кто тут?

— Это я, мой мальчик, — ответил голос из темноты.

Проснулся Доржи и зажег плошку. В ее слабом и неровном свете мы увидели около очага Лубсана-оточ. Он был в красном шелковом дэле и улыбался нам.

— Ну как, ребятки, совсем поправились?

Он присел на стул. Мы ответили, что чувствуем себя хорошо, нам скоро разрешат выходить. Он очень обрадовался.

— Чудесный дух послал нам этого прекрасного доктора!

Продолжая хвалить доктора, он обошел нас, проверяя у каждого пульс. Лекарь нашел, что мы поправляемся.

— Нехорошо только, что вы живете без мяса. Это плохо для здоровья. Но, видно, докторша знает, что делает.

Мы удивились, как это Лубсан-оточ сразу определил по пульсу, что мы не едим мяса. Чтобы успокоить его, мы сказали: вместо мяса нам дают замечательные кушанья. Мы о таких раньше и не слыхали.

— Хорошо, очень хорошо. — Он достал табакерку, высыпал на ладонь щепотку табаку и понюхал разок-другой.

— Лубсан-гуай, — попросил Бата, — дайте мне, пожалуйста, глоток чая.

Лекарь спрятал табакерку. Подойдя к очагу, на котором стоял большой чайник, он налил Бате полную пиалу. Нам никогда раньше не оставляли на ночь чайника. Повар, видно, забыл захватить его с собой. Выпив полную пиалу, Бата вернул ее Лубсану.

— Кто еще хочет пить, ребятки? Пожалуйста!

Почувствовав жажду, я также попросил налить мне чаю и выпил полную пиалу. Лекарь Лубсан-оточ — мне все казалось, что он к чему-то прислушивается, — внезапно уронил со звоном пиалу и шагнул к двери, но, видимо, раздумав, вернулся назад. Бата попросил налить ему еще чаю. Осмелев, потянулись за питьем и другие. Я не смог допить вторую пиалу, и Лубсан, дополнив ее, протянул Бурантаг. Та отказалась.

— Докторша сказала — не надо чай пить… — Бурантаг зевнула, потерла кулачком глаз. Переворачиваясь на другой бок и зарываясь с головой под одеяло, девочка нечаянно задела руку лекаря. Лубсан-оточ пролил немного чаю на пол. Выплеснув остатки чая из пиалы в чайник, Лубсан некоторое время задумчиво смотрел на него, потом обернулся к нам:

— Холодный чай, ребятки, пить вредно, — сказал он, — придется вылить.

Он вышел с чайником наружу.

— Ну, поправляйтесь, — сказал он возвращаясь, — я уж по вас соскучился. Давно бы навестил, но к вам не пускают. Вот я и выбрал ночное время. Доктору лучше об этом не говорить: еще разозлится. Да и к чему расстраивать хорошего человека? Ладно, ребятки, до свиданья. Когда совсем поправитесь, заходите ко мне, пирожками угощу.

Как только Лубсан покинул юрту, Доржи погасил плошку. Но спать не хотелось, и Доржи затеял рассказ о своем черном коне. У него есть дома такой конь — он всегда участвует в скачках. В этом году Доржи станет наездником. Бата сказал, что и ему отец это обещал.

— У нас гнедая трехлетка, ей будет осенью четыре года, а скачет она с трех лет и всегда выходит первой. Летом у нас будет надом, и я займу первое место, вот увидите! Я напишу письмо нашему учителю Далханямбу… Послушай, в каком ряду лучше скакать на больших скачках? — обратился он к Доржи.

— Надо держаться середины, — с важностью ответил Доржи, — или с наветренной стороны. Но главное — это конь. Иной идет хорошо вначале, другой, наоборот, в конце.

— А если твоего коня стегнули по морде, что тогда делать?

— Бей по коням тех, кто ударил, — засмеялся Доржи. — Гин-го, гин-го! — закричал он, подражая наездникам.

— Отец говорил, есть такие кони — томские, очень красивые, — не унимался Бата. — Ты их видел?

— Брат видел, — ответил Доржи. — Он служит в армии и там видел их. Томский конь высокий, как палатка… Они бывают всякой масти. Однако не быстрые.

— Ага, отец говорил то же самое. Эх, если бы соединить рост томского коня с быстротой моего гнедого! Вот был бы конь так конь! Как ты думаешь, есть такая наука? Если есть, то я таких выведу коней, что ни одна птица не догонит. А вы будете меня просить: «Бата, голубчик, как бы мне получить такого жеребца?»

— Ничего особенного! Раз летающие телеги делают, почему же нельзя вырастить таких коней?

В разговор вмешался Чулун:

— Мы завтра узнаем у учителя, есть такая наука или нет.

Уснули мы только на рассвете, когда в юрту проник первый солнечный луч.

Меня разбудило яркое, бившее в глаза солнце. На соседней койке стонал и метался Бата.

— Доктор, доктор, — звал он задыхающимся голосом, — я буду очень послушный, сделайте мне операцию…

— Никакой операции не нужно, — услышал я ответ, — все обойдется, мой мальчик.

Удивленный, я захотел привстать, чтобы поглядеть на Бату, но у меня не хватило сил подняться. Тело мое отяжелело, живот вздулся, а в груди что-то царапалось и горело.

До моего затуманенного сознания доносились отдельные обрывки слов. В глазах зарябило, юрта начала вертеться. Сперва она закружилась медленно, а потом все быстрей и быстрей. Казалось, я вот-вот вылечу из этого вертящегося круга.

Чтобы не упасть, я изо всех сил вцепился в края койки. Черная тяжесть навалилась мне на грудь, она все сильней прижимала меня и давила. Я попытался вырваться, крикнуть — и потерял сознание.

Не знаю, сколько времени пролежал я так, пока очнулся. Около меня хлопотало много людей. Из-за шума и звона в ушах я не мог разобрать, о чем они говорили. Чья-то мягкая и нежная рука прикоснулась к моему лбу. Это прикосновение напомнило мне ласковые руки матери. Зимой мать приезжала ко мне в гости. Мне представилось, что это она ласкает меня и шепчет:

«Ты стал такой большой, сынок! Весной я приведу тебе солового коня. Дружи, сынок, с ребятами, слушайся учителей. Ням-гун? Да, я знаю, он всегда был плохим человеком. Но у вас есть новый учитель, хороший…»

Прижимая мою голову к своей груди, она нежно гладила меня.