Брак по-австрийски. Исповедь эмигрантки - Юлия Петрова

– Тебе жить надоело? – крикнула я по громкой связи.

– Мне холодно.

– А мне больно.

– Пусти!

– Нет, иди лучше к своей Ванессе!

– У тебя бред!

– Давай вали, пока еще не получил!

– Ты об этом пожалеешь!

– Напугал!

Петер еще немножко поскребся, а потом затих. Я стояла и наблюдала за ним через установленную в гараже камеру. Он все-таки унес с собой телефон и теперь куда-то звонил. «Что делать, что же делать???» – билась в голове мысль. Стоило впустить его. Открыть дверь. Договориться. Но нет, это было невозможно. Я боялась – себя, его, нас обоих. Что же тогда? Я стояла, упершись рукой в стену, и смотрела на видеоэкран. Выхода не было. Всему пришел конец.

Неожиданно к гаражу подъехала машина. Я увидела, как из нее выходят люди в синих куртках. Полиция! Он все-таки позвонил! Что я могла теперь сделать? Ничего. Только открыть дверь и отступить внутрь дома. И рассказать наконец обо всем, что копилось внутри весь год. Это была катастрофа, но у меня не оставалось выбора.

Полицейские вошли в дом. Это были молодая девушка и мужчина средних лет. Петер следовал за ними, прячась за их спины и опасливо на меня поглядывая. Наверно, он думал, что я на них брошусь. Но вместо этого я сказала:

– Здравствуйте. Спасибо, что приехали.

А потом разрыдалась.

Девушка отвела меня на кухню, а Петер ушел в спальню с мужчиной. Там они о чем-то долго разговаривали, параллельно щелкая вспышкой фотоаппарата. Я поняла, что они снимают побои. Все было очень серьезно.

Глотая слезы и проклиная себя за такую несдержанность, я поведала девушке о своей жизни. О психологическом прессинге и обещаниях вышвырнуть меня на улицу, об издевательствах над собакой, о придирках и физических нападках. Чем больше я говорила, тем сложнее мне становилось. К концу у меня от слез полностью заложило нос и пропал голос. Полицейская слушала и беспристрастно записывала мои показания. Раньше подобные сцены я видела только в кино.

Вернулись Петер и второй полицейский. У моего мужа был торжествующий вид. Увидев его, я совсем сникла.

Полицейские отошли в сторону и принялись негромко переговариваться. Мы с Петером сидели за столом и старались друг на друга не смотреть. Мне хотелось придушить его, и только присутствие третьих лиц сдерживало меня.

Наконец полицейские вернулись к нам.

– Мария, вы знаете про закон о домашнем насилии? – спросили они.

– Нет, – покачала головой я.

– Сейчас мы должны решить, кто из вас агрессор. Ему придется покинуть дом на четырнадцать суток.

Это была шутка? Принудительное выселение сроком на две недели? Вот так, простым решением, без суда и следствия?

И, прежде чем они сообщили о своем решении, я уже знала, кто должен будет уйти.

– Очевидно, здесь речь идет о двустороннем насилии. Я вижу, что Мария в плачевном состоянии. Имеет место эмоциональный прессинг, – сказал полицейский.

Петер, который уже потирал руки в предвкушении, после этих слов аж вскинулся:

– Да не важно это, не важно!

– Как раз важно, – парировал полицейский.

– Да вы на меня посмотрите, – Петер продемонстрировал нам крохотную ранку от ножниц. – Она напала на меня! Она ненормальная.

– Мария, это правда? – спросил у меня полицейский.

Отрицать очевидное не было смысла – ранка была совсем свежей.

– Да, я его поцарапала, но не специально. Это несчастный случай.

Полицейские переглянулись.

– Мария, у вашего мужа порезы и расцарапана спина. Кроме того, это его дом. Так что уйти придется вам.

Я помолчала, обдумывая этот ужасный вердикт.

– Может, получится найти какой-то другой выход, – мое горло мгновенно пересохло, а конечности онемели.

– К сожалению, это закон.

– Но мне некуда идти… – сказала я.

– Ничем не можем помочь, – парировали полицейские. – Пожалуйста, собирайтесь.

Сама не своя, на ватных ногах я проследовала в спальню и совершенно машинально запихала вещи в сумку, из которой я их всего несколько часов назад доставала. Я плохо соображала. Я брала первую попавшуюся одежду, даже не глядя, подходит ли она по сезону. В голове и в душе воцарился хаос. Мне не хватало воздуха. Голову словно зажали в тиски.

На пороге гардеробной возник Петер. Он самодовольно усмехался.

– Я тебя предупреждал! – сказал он.

Совершенно инстинктивно я бросилась вперед, но, прежде чем мои руки коснулись его, он заорал:

– Нет, не трогай меня!

И побежал обратно к полицейским.

– Она кинулась на меня, – услышала я его голос.

И снова вспышка камеры.

В общем, что бы я ни делала, мне все равно приписывали вину. Волоча за собой сумку, я поднялась в кухню. Петер стоял и притворно потирал руку, на которой красовались отпечатки ногтей. Не моих, но другие об этом не знали.

Полицейский укоризненно покачал головой:

– Это было совсем не хорошо.

– Но я ничего не делала…

– Видите, она совсем не контролирует свои действия! – взвизгнул Петер, прячась за девушку.

– А как насчет моих ран? – спросила я.

– Каких?

– Этих, – я показала царапины на руке.

– Вы вполне могли пораниться, когда били мужа, – сказал полицейский.

Это было так нечестно! У меня по щеке побежала слеза.

– А синяки?

– Мы не видим никаких синяков.

Я вытерла слезу, но на ее месте тотчас появилась другая.

– Они проявятся завтра.

– Мы не можем ждать до завтра. Нам пора, – сказал полицейский. – Идемте.

– А собака?

– Сейчас на это нет времени.

– Но я не могу его тут оставить!

– Все дополнительные вопросы будете решать через адвоката, если ваш муж подаст на развод.

– Конечно, подам, – заверил их Петер. – После всего, что случилось, другого варианта нет.

Я медленно поднялась и, прижимая сумку к груди, направилась в сопровождении полиции к выходу.

Итак, когда мне казалось, будто выхода нет, я была права. Но трудно было предположить, что все окажется настолько плохо. Со мной произошло нечто совершенно ужасное… нечто отвратительное…

Пока меня вели на улицу, я еще не совсем понимала, что именно.

И поняла только намного позже.

Но, как говорится, это уже совсем другая история…