Поезд сирот - Кристина Бейкер Кляйн

– Бар направо, через фойе, – говорит он, обозначая этим, что знает: мы не живем в отеле.

Я в жизни еще не бывала в столь роскошном помещении, за исключением, может быть, вокзала в Чикаго много-много лет назад, и с трудом удерживаюсь от того, чтобы не таращиться на хрустальную люстру, сияющую у нас над головами, на гладко отполированный стол из красного дерева в самом центре, на стоящую на нем огромную глиняную вазу, наполненную экзотическими цветами.

Люди в фойе тоже поражают мое воображение. Женщина в плоской черной шляпке с сеткой, скрывающей половину лица, стоит у стойки портье рядом со стопкой красных кожаных чемоданов и стягивает сперва одну длинную черную атласную перчатку, потом другую. Седовласая матрона несет пушистую белую собачку с черными глазами-бусинками. Мужчина в визитке разговаривает по телефону у стойки; пожилой джентльмен с моноклем сидит в одиночестве на зеленой кушетке, подняв к самому носу какую-то книжечку в коричневом переплете. Вид у каждого из этих людей иной: скучающий, изумленный, нетерпеливый, самодовольный, но, главное, у всех у них вид богатый. Теперь я уже рада, что не вырядилась ярко и вызывающе – на Лил и Эм, как я вижу, таращатся, перешептываются.

Они втроем вприпрыжку пересекают вестибюль, покатываясь от хохота; одна рука Ричарда лежит у Лил на плече, другая – у Эм на талии.

– Эй, Виви! – зовет Лил, оглядываясь, будто только сейчас вспомнила, что я тоже здесь. – Нам сюда!

Ричард распахивает двустворчатую дверь бара, широким жестом вскидывает руки и заводит Лил и Эм – они хихикают и перешептываются – внутрь. Он идет следом, и дверь за ним медленно затворяется.

Я замедляю шаг и наконец останавливаюсь перед зелеными кушетками. Вовсе я не спешу туда, чтобы стать пятым колесом, чтобы мне показывали, что я тут совершенно не к месту, что я старомодная, скучная, особенно рядом с бойким Ричардом. Лучше, пожалуй, огляжусь здесь как следует, а потом пойду обратно в гостиницу, решаю я. После фильма все мне кажется немного нереальным; впечатлений на этот день и так уже предостаточно – я ведь ими не избалована.

Я присаживаюсь на одну из кушеток, смотрю, как мимо снуют люди. Вот входит женщина в сиреневом атласном платье с целой гривой каштановых волос, элегантная, ко всему равнодушная, машет украшенной драгоценностями рукой портье, вплывая в вестибюль. Я так и приклеилась к ней глазами, пока она шествовала мимо меня к стойке консьержа, и поэтому заметила высокого худощавого блондина только тогда, когда он остановился прямо передо мной.

У него пронзительно-голубые глаза.

– Простите, мисс, – говорит он. Наверное, думаю я, сейчас скажет что-нибудь в том смысле, что мне здесь совершенно не место, или предложит помощь. – Я могу вас знать?

Я смотрю на его золотистые волосы, сзади подстриженные коротко, спереди отпущенные подлиннее, совсем не как у наших провинциальных парней, похожих на стриженых баранов. На нем серые брюки, наглаженная белая рубашка и черный галстук, в руке – тонкий портфель-дипломат. Пальцы длинные, изысканные.

– Вряд ли.

– Что-то в вас есть… очень знакомое. – Он так таращится на меня, что я вспыхиваю.

– Я… – говорю я, запинаясь, – я даже не знаю.

И тут на губах его расцветает улыбка, и он говорит:

– Простите, если ошибся. Но не могло быть так… может быть… вы приехали сюда на поезде из Нью-Йорка лет десять назад?

– Что? – Сердце так и подпрыгивает. Откуда ему знать?

– И вы… Ниев? – спрашивает он.

И тут я его узнаю:

– Боже мой! Голландик, это ты?