Защита - Станислав Хабаров

Инга так быстро вышла, что я не успеваю среагировать. Я не вышел, не сообразил, хотя мы с ней обычно ходим «рука об руку». Наверное, тандер-шторм повлиял и с этим магазином, в который она всегда стремилась, а я внимания не обращал. Магазины для меня – чужая планета. Я их не переношу. Когда я в них, я спешу, мне в них не по себе, и это плохо для меня заканчивается: я не смотрю на цены и покупаю не то. Обычно мы с Ингой друг друга не бросаем. Я перед ней в вечном долгу.

Внешне в молодости Инга напоминала, и не только мне, Клаудию Кардинале. Этот взращенный в Тунисе цветок необыкновенной красоты. Сходство быдо настолько очевидным, что все подруги звали её Клаудией за сходство с тунисской красавицей.

Из Туниса, где когда-то стояла русская эскадра, и всплывали в памяти Бизерта и последние надежды на благополучный исход. Инга и для меня оказалась последней надеждой, когда в отчаянный период я запил, и она меня не бросила, как не бросала и потом. Я ей благодарен за это, хотя теперь всё это позади. Про себя я решаю, что с антикварным рыпаться поздно, и продолжаю ехать теперь в пустом автобусе.

От остановки мы переходим через речку по голубому изящному мостику, а дальше сотня шагов по прямой до кормушки. В ней мы неизбежно с кем-то общаемся. Когда встречаются соседи из Кларидж Хауса, нам скороговоркой сообщаются тамошние новости: «Фатима с фронтдеска перебралась в руководство… Тамарка вышла за чернокожего, за афроамериканца в терминах политкорректности, дежурившего в переходе к метро. На Мусином дне рождения от него все были в восторге. По общему мнению, очередной Тамаркин муж – милейший человек, и подвозит Тамарку в кормушку…»

Обратно мы не торопимся. Согласно расписанию, автобусы ходят каждые полчаса. И если есть время, мы идём по асфальтированной дорожке вдоль речки «Four Mile Run», полосой окаймляющей берега и носящей здесь гордое название «Ширлингтон парка». Ее берега живописны в своей растительности, особенно весной и осенью. Когда-то в колониальный период речка была полноводней, и на ней было несколько мельниц, сохранившихся в названиях.

По ту сторону речки – ширлингтонский собачий парк, где отвязанные питомцы дружно носятся по берегу, иногда спускаясь к воде и гоняясь друг за другом с брызгами. Грубая каменная лестница демонстрирует скальную основу, которую я про себя назвал «Путь наверх». Речка тянется дальше на восток, к Потомаку, разделяя Арлингтон и Александрию естественным образом.

Живописная и в разное время года по-разному наполненная водой, она демонстрирует отмели и перекаты, а берега со спортивными площадками, скамейками, деревьями, обилием цветов и дорожкой в отличном состоянии – притягивают и спортсменов, и мамаш, и нянек с колясками, велосипедистов и пожилых людей, поднимающих себе настроение прогулками. Где-то посередине нашего отрезка «от и до», у дороги лежат огромные камни, намекая, что когда-то здесь проходил ледник или это придумал безвестный ландшафтный архитектор, и могучая американская техника помогла ему их сюда переместить.

Пешеходная дорожка вьется между речкой и дорогой South Arlington Mill Drive, и заранее виден зелёный автобус, идущий навстречу, которому ещё отсюда до конца маршрута пара остановок, и вернуться обратно и на остановке у моста и перекрёстка и обилия цветущих розовых кустов подобрать нас.

В этот раз и я иду вдоль дороги. С притормозившей машины, должно быть, собираются меня о чём-то спросить, и я отвечу, если пойму, а нет – извинюсь и скажу: «Я не говорю по-английски». Но что им нужно на этот раз? Подхожу ближе. Не успеваю мигнуть, как меня бесцеремонно хватают и втаскивают в машину, а мою складывающуюся сумку на колёсах с продуктами небрежно отбрасывают в сторону.