Гиппопотам - Стивен Фрай

– Двадцать пять десятого, – хором ответили они.

– Кто-нибудь еще завтракает?

– Все ушли на конюшню. А нас не взяли, у Эдварда от лошадей из носу течет.

– На конюшню?

– Приходил мистер Табби, сказал, что Сирени намного лучше.

Оп-она! Я накинул одежды и поскакал к конюшням. Конни Коновал усаживался в свою «вольво». На сей раз вельветовые штаны его были тускло-зелеными, – по-моему, этот цвет ему не идет. Саймон, Дэви, Майкл, Энн, Патриция, Ребекка, Тед и Клиффорды – здесь были все.

– Если что-то изменится, дайте мне знать. По правде сказать, это самое… – он тряхнул каштановыми локонами, – выздоровления я видел и прежде, но такого быстрого – никогда.

Мы смотрели, как удаляется его машина. Наконец Майкл повернулся к конуре – или как она называется – Сирени, где стоял, поглаживая кобылу, Саймон. На мой невежественный взгляд, глаза у нее были такие ясные, а шкура такая лоснистая, что лучшего и желать не приходится. Дэвид скромно переминался на заднем плане, чертил что-то в пыли носком башмака. Клиффорды, Ребекка и Патриция не сводили с него глаз.

– Нуте-с, и что все мы тут делаем? – поинтересовался Майкл. Он хлопнул в ладоши. – Это кобыла, а не Мона, черт ее подери, Лиза. Пошли в дом. Может, продолжим, Тед, а?

Майкл с Тедом удалились. Саймон похлопал Сирень по спине и отправился беседовать с конюхом Табби. Я, собравшись с духом, перехватил Дэвида – к вящему гневу всех прочих.

– Ладно, – весело сказал я, – Бог милостив. Я не привез с собой ничего черного. Если бы дело дошло до похорон, вид у меня был бы до ужаса праздничный.

К нам подвалила Энни:

– Есть на сегодня какие-нибудь планы, Оливер?

– Ну-у… – протянул я.

– Хотите, еще раз покатаемся по озеру? – предложил, округлив прелестные глазки, Дэви.

Энни его предложение не понравилось.

– Похоже, дождь собирается, – сказала она, озирая безоблачные небеса. – Во всяком случае, так говорят. Сегодня-завтра. Может, съездите в город? Кино посмотрите или еще что-нибудь?

Намек понял. Энни хотела, чтобы дитя ее находилось в безопасной городской обстановке, а не торчало здесь на лужайке, возлагая на гостей руки, точно Бернадетта[202] на празднике.

– Недурственная мысль, – сказал я.

Так или иначе, я все равно собирался порасспросить Дэви о лошади. Что он сделал – стиснул руками ее бока, сунул в ухо хрустальный шар… что?

– Ну ладно. – Особого энтузиазма Дэви не проявил, но готовность выказал. Выходит, теперь мой черед. С Ребеккой, насколько я знаю, и так все в порядке, Патриция пребывает в раздерганном состоянии потому, что ей изменил этот ее Рибак, а Кларе просто-напросто нужно выправить косоглазие да зубы сдвинуть назад. С такой-то ерундой я и сам бы управился. Никаких сомнений ни у меня, ни, надеюсь, у Дэви не осталось: первым делом Матушкина грудная жаба.

А, черт… вся водочка вышла. Придется прокрасться вниз за бутылкой…

…Так-то оно лучше. Гораздо лучше. Никто меня не увидел, полная фляжка «Столичной» – вот она, теперь можно и сосредоточиться. На чем я остановился? Матушка с Дэви получили увольнительную? Есть о чем рассказать.

Мы завернули за угол, туда, где стоял мой «сааб».

– Что у них там идет?

– Идет?

– В кино, пустая твоя голова.

– А… – он пнул ногой камень, – какая разница? Вопросы я начал задавать, как только машина съехала с подъездной дорожки.

– Итак, Дэви. Дорогой ты мой. Я должен знать все. Он с улыбкой взглянул на меня. Ошеломительное желание обвести языком эти губы, раздвинуть их, проникнуть внутрь грозило лишить меня всякого разумения. Ужасно. Просто ужасно. Я в последние дни напоминаю сам себе Исава женского пола. Дай мне человека косматого, а не гладкого[203] , таков мой восторженный вопль. Дэви несомненно владеет силой – а, трусишка ты этакий? – но владеет там или не владеет, Матушка понимает, что ей следует быть очень, очень осторожной.

– Послушай, – сказал я. – Настало время Присциллы Правды и возглавляющих команду ее болельщиков, неразлучных подружек Исидоры Искренности и Октавии Откровенности. Я знаю о Джейн, и ты о ней знаешь. Я знаю об Эдварде с его астмой, и ты тоже. Теперь же у нас имеется еще и Сирень с ее магической печенью.

Дэви глубоко вздохнул и забарабанил пятками по полу.

– Мне необходимо понять, Дэви. Как ты знаешь, я и сам болен. Мне необходимо понять, что происходит.

Наступило молчание – Дэви боролся со своей… не знаю, с совестью, полагаю, или с гордостью.

– У меня очень горячие руки, – сказал он наконец. – Потрогайте.

И он протянул мне ладонь. День стоял теплый, я и не ожидал, что ладонь Дэви окажется холодной, как рыба, однако она… честное скаутское, Душечка… она обжигала. То был не влажный жар, никакого пота, но, господи, куда горячее, чем 36, 6 °С, поклясться готов.

– Черт знает что, дорогой! Это, это…

– Понимаете, у меня всегда были очень горячие руки. А увидев Эдварда, я понял, что, если положить ладонь ему на грудь, это поможет.

– И все? Больше тебе ничего делать не приходится? Дэви покачал головой:

– Да нет. Понимаете, я попробовал то же самое с Джейн, когда она была здесь в прошлом месяце, и ничего не произошло.

– Ничего?

– Совершенно. Понимаете, лейкемия сидела у нее в самых костях, ведь кровяные тельца порождаются костным мозгом. И я понял, что должен… должен проникнуть в нее.

Боже мой, подумала Матушка, он поимел ее кулаком. Этот милый малыш поимел ее кулаком.

– Когда ты говоришь… «проникнуть в нее»?..

Дэви заколебался. Он никому об этом не рассказывал, понял я. И сейчас стоит на грани того, чтобы открыть все. Все тайны своего колдовства.

– Понимаете… существует… Он смолк.

Я своротил с шоссе и по узкой дороге заехал в лес. Ну его на хрен, это кино. Выясним, какой фильм они там показывают, и притворимся, будто посмотрели его.

Скрип тормозов вырвал Дэви из транса.

– Где мы? – прошептал он.

– Давай прогуляемся, и ты все мне расскажешь. На окружавшей лес изгороди значилось: «Частная собственность», но я надеялся, что мы никого не встретим. Дэвид перескочил через проволоку, как антилопа, я неловко перешагнул через нее, разодрав прекрасные брюки от Ральфа Лорена.