Гиппопотам - Стивен Фрай

Лесок занимал не больше трех-четырех акров. Бук, осина, дуб и прочая сволочь в том же роде. Очень тихо, все звуки приглушены, как это обычно в лесу и бывает.

– Так ты говорил, Дэви, – сказал я, когда мы углубились в лесной сумрак, – что одному только прикосновению лейкемия Джейн не поддалась.

– Понимаете, я всегда знал… но вы клянетесь, что никому не расскажете?

– Клянусь, клянусь и еще два раза клянусь. Вот те крест, и чтоб я оплешивел.

– Я всегда знал, – продолжал он, – что дар – я называю его даром, а не моим даром, – всегда знал, что дар исходит отсюда.

Он остановился, опустился на колени и приложил ладонь к земле.

Я кивнул. Дэвид, похоже, решил с земли не вставать, пришлось и мне присесть рядом с ним.

– Это сила Всего Сущего. И она, как это называют, «канализируется». Сила Всего Сущего канализируется через меня. Но я должен быть сильным, понимаете. Я должен быть… чистым.

«Понимаете» обратилось у него в подобие фирменного знака. Он хочет, чтобы я понял. Отчаянно хочет.

– Чистым, Дэви? Что значит «чистым»?

– Понимаете, я очень здоровый. Никогда не болею, прыщей у меня не бывает, я даже не заражаюсь ничем. Это все потому, что я употребляю только чистую пищу. Не ем ни мяса животных, ни искусственно выращенных плодов. Когда я был помоложе, в семье думали, будто это такая причуда. Почти все дети проходят через фазу вегетарианства, но они не держатся за эту идею так, как я. Теперь, по-моему, в семье все уже поняли. Хотя никто об этом не говорит.

– То есть ты веришь, что подобная диета делает твое тело более чистым и облегчает канализацию энергии?

– Это только часть процесса. Понимаете, существуют разные виды чистоты. Мой дух должен быть чистым. Нельзя допустить, чтобы нечто нечистое загрязнило его.

– А ты считаешь, что существуют духовные эквиваленты мяса и ненатуральных овощей?

– Пожалуй, можно сказать и так.

Дэви лег на спину и уставился в листву над нами.

– Стало быть, чистый дух в чистом теле?

– Да. Но, понимаете, я же человек, правильно? Ну, то есть, человеческое существо.

Хорошо, что он в этом уверен. Что бы я делал, объяви он себя ангелом?

– И как человеческое существо, – продолжал Дэви, – я ощущаю голод, холод и боль, подобно всем остальным. Все разновидности голода.

Ага. Что-то такое забрезжило у меня в голове. Придется ему подсобить, почувствовал я. И Матушка с изысканной легкостью пришла малышу на помощь.

– Ты хочешь сказать, что тебя донимают эти, другие, разновидности голода? Плотские разновидности, можем мы так их назвать?

– М-м, угу, – он кивнул. – Когда у меня в первый раз случилась поллюция… всего год назад – поздно, ну да и что с того?

Об этом смутительном факте он объявил не без вызова, – похоже, в школе его дразнили за задержку в развитии.

– Действительно, ну и что? Я в этом смысле созрел только к шестнадцати, – соврал я, чтобы помочь ему.

Впрочем, половое развитие Матушки не пробудило в Дэвиде никакого интереса.

– В любом случае, я свое наверстал, – пробормотал он. Матушка в этом и не сомневалась. У Матушки глаз наметанный, ни одно вздутие на штанах от нее не ускользнет, очень на то надеюсь. – Так или иначе, – продолжал Дэви, – мне приснился сон. И когда я проснулся, то не знал, что делать. Я же понимал, что не могу допускать такого ужасного расточительства.

– Э-э…

– Понимаете, дело не только в руках. Я сознавал, что исцелять способна любая часть моего тела. Кровь и мое… мое… – Он примолк, затрудняясь подобрать слово.

– Семя? – предложил я.

– Угу. Семя. Поэтому мне нельзя тратить его на дешевые… ну, вы понимаете.

Ну и ну!

– Итак, Дэви, похоже, мы с тобой говорим о том, – произнес я с осторожностью Сократа, исследующего вместе с Алкивиадом некую посылку, – что упомянутое тобой ранее «проникновение» может, фактически, осуществляться с помощью семени?

– Конечно, – сказал Дэвид. – Но только до тех пор, пока сам я чист и исцеляю посредством содержащейся в нем благодати. Мне ни в коем случае нельзя пользоваться им, чтобы доставлять удовольствие себе самому.

– То есть… – здесь снова требовалась предельная деликатность, – то есть в случае с Джейн единственный способ помочь ей состоял в том…

Дэвид сел и взглянул мне прямо в глаза. Гипнотический маленький прохиндей.

– Мы с ней все обсудили, очень подробно, – сказал он. – Джейн поняла, что я ей предлагаю. Она даже решила, что если мой дар не сработает, то это будет, по крайней мере…

– По крайней мере, это будет опытом, полным доброты и сочувствия для тебя – и утешения и удовольствия для нее?

– Точно! – Дэви улыбнулся. – Я оказался не очень… ну да дело не в этом, главное было исцелить Джейн, а не «заниматься любовью» в обычном смысле.

– И таким образом твое семя проникло в ее тело.

– Это произошло в мою последнюю ночь здесь, наутро я уезжал в школу. Мы договорились, что я загляну к ней в спальню попозже.

Я до того увлекся, Душечка, воображая кузена с кузиной, воровато предающихся этому занятию в тихие ночные часы, что другая, очевидная мысль не сразу пришла мне в голову.

Сирень…

Вот где следовало быть осторожным до крайности.

– Всем нам известно, – сказал я, – какое чудо совершило это особое… э-э, лечение… в случае Джейн. А потому, когда возникла необходимость помочь Сирени, ты, несомненно?..

– То же самое, конечно.

Все запреты пали. Сказано это было так просто, что дальше уж и некуда. В ответ на услышанное я немедля отказал Изольде Изумлению и Орвилу Отвращению в каком бы то ни было доступе к моей физиономии. Реагировать следовало так, точно Дэви рассказал мне всего-навсего об увлекательной поездке к морю.

– Так вот что произошло этой ночью, – сказал я.

– Да. Этой ночью.

Теперь на лице Дэви появилась задумчивая улыбка – воспоминание об истинной любви.

– Я понимаю, некоторые могут счесть это отвратительным, – продолжал Дэви. – Я хочу сказать – человек и лошадь. Но они не видят связи между жизнью, природой и благодатью. В сущности, то была самая естественная вещь в мире.

Я поспешил согласиться с ним, и Дэви снова откинулся на спину, довольный тем, что нашел с кем поделиться своей тайной.

Как все это подействовало на Матушку, гадаешь ты, моя Душечка? Что ж, Матушка распалилась что твой горшок с молоком, поставленный в печь для обжига. Если сей пятнадцатилетний фавн с изогнутыми ресницами и губами, словно говорящими «возьми меня сейчас», есть будущее британской медицины и если хотя бы слово об этом выйдет наружу – куча народу выстроится к нему в очередь на исцеление.