У нас в саду жулики - Анатолий Михайлов

Я держу в руках травинку и, двигая вдоль стебля метелочки, собираю их на макушке все вместе. И получается «петушок». А если без короны, тогда получится «курочка». И можно было что-нибудь загадать. И если отгадаешь, тогда твое желание сбудется. Так объяснила мне вчера одна девочка, когда играли на бревнах в «испорченный телефон».

А в волейбол играют одни взрослые и почти все приехали на велосипедах. Велосипеды лежат прямо на тропинке, и если подойти, то можно покрутить колесо. Или хотя бы педаль. Оказывается, она тоже крутится. И обязательно кто-нибудь скажет: «Не трогай!»

Сетка привязана к дереву, и от подножия ствола к вытоптанной траве ответвляются корни. Один из играющих падает, и мячик, отскочив от его плеча, укатывается в кусты. Мне разрешается за ним побежать и бросить его обратно на площадку.

Сейчас раздастся свисток, и откинутая для подачи ладонь пошлет подброшенный мячик через сетку. А на другой стороне все уже растопырили пальцы…

Из приоткрытой двери сарая с оттопыренными ушами высовывается голова. Это голова Гарика. Гарик наш сосед по даче.

Гарик мне предлагает:

– Будешь играть в дочки-матери?

Я подхожу и смотрю.

На полосатом матрасе лежит Марина. Марина и Гарик – брат и сестра. Марина в одних трусах, и на трусах изображен Аленький цветочек. Со свисающей ноги вот-вот и свалится тапочек. Другой тапочек валяется возле ведерка.

Прямо в ботинках Гарик садится Марине на живот и начинает скакать. На его розовой спине белые островки облупившихся волдырей. Теперь будут чесаться.

– Ну, что, – замедлив свое гарцевание, поворачивается ко мне Гарик, – перебздел?

Я стою и молчу.

Подумаешь, удивил. На переменке у нас так умеет каждый. Повалит своего товарища на лопатки и давай потом прыгать. Как на лошадке.

– Какой дурак, – смеется Марина, – он что, проглотил язык? – и тоже ко мне поворачивается: – Тебя как, мальчик, зовут?

– Никак… – я опускаю голову и смотрю на ползущую по соломинке букашку. Однажды я такую уже раздавил. Еще в Москве. Та, правда, была не в крапинку, а красная. И на простынке – размазанное пятно. И мама утром даже всплеснула руками: Гриша, клопы! Но та, что ползет по соломинке, окажется потом божьей коровкой.

– Никак, – повторяет за мной Гарик, – его зовут Никак.

– Никак Никакович, – соглашается со своим братишкой Марина и, спихнув его с живота, приглашает меня составить ей компанию, – ну, что стоишь? Иди, дурачок, сюда…

И в это время неожиданно врывается мама и, резко схватив меня за руку, уводит.

Я лежу на раскладушке, и сквозь листву, то выскакивая, а то пропадая, просвечивает луна. Раскладушка стоит на веранде.

И вдруг я слышу мамин шепот:

– Ты знаешь, Гриша, чем сегодня занимались дети?!

И папин шепот ей в ответ:

– Шадап.

Папа всегда произносит это слово, когда подозревает, что я не сплю. Как я потом узнал, это слово означает «заткнись».

И через шестнадцать лет мама меня удивит.

Мы отдыхаем в Евпатории, и мама обеспокоена моим предстоящим отъездом на Колыму.

И я уже сам тоже папа, а через месяц в Москве останется мне «светить» та, что «у меня одна».

И вдруг, и тоже ночью, только теперь под крымской луной, я услышу все тот же самый папин шепот.

– Шадап…

И папе в ответ мама расшифрует мне свои опасения.

– Еще подхватит сифилис!