10 минут 38 секунд в этом странном мире - Элиф Шафак

– Хюмейра!

– Мм?

– Все в порядке, дорогая? – сжимая руль, спросила Налан.

– Я очень спать хочу, – ответила Хюмейра, почти не открывая глаз, – простите.

– Ты что-то принимала вечером?

– Ну, кое-что приняла, – слабо улыбнулась Хюмейра.

Ее голова скатилась на плечо к Джамиле, и она тут же заснула.

– Прекрасно! – вздохнула Налан.

Джамиля придвинулась немного и слегка сменила позу, чтобы Хюмейре было удобнее.

Как только глаза ее закрылись, Хюмейра провалилась в глубокий сон. Она видела себя в Мардине, еще совсем девочкой, в объятиях старшей сестры. Ее любимой сестры. Потом появились остальные братья и сестры, и все они, встав в круг, засмеялись и завертелись. Вдалеке раскинулись наполовину сжатые поля, а в окнах монастыря Мор-Габриэль отражался солнечный свет. Она отделилась от своих родственников и двинулась к старинному зданию, прислушиваясь к бормотанию ветра в щелях между камнями. Монастырь выглядел как-то иначе. Приблизившись, Хюмейра поняла почему: он был выстроен из таблеток, а не из кирпича. Из всех тех таблеток, которые она проглотила за свою жизнь – с водой, виски, колой, чаем и просто так. Ее лицо сморщилось. Она всхлипнула.

– Ш-ш-ш, это всего лишь сон, – успокоила ее Джамиля.

Хюмейра затихла. Несмотря на шум пикапа, ее лицо приобрело умиротворенное выражение. Волосы ее растрепались – упрямо темные корни под яркой золотисто-желтой копной.

Джамиля запела колыбельную на своем родном языке, и голос ее отдавал ясностью и проникновенностью африканского неба. Слушая ее, Налан, Саботаж и Зейнаб-122, не поняв ни слова, ощутили тепло этой песни. В разных культурах появляются похожие обычаи и мелодии, и это до странности обнадеживает, как и тот факт, что во всем мире в моменты тягот мы покачиваем в объятиях дорогих нам людей.

«Шевроле» мчался к Босфорскому мосту, над которым во всей своей красе занимался рассвет. Ровно сутки прошли с того момента, как тело Лейлы обнаружили в металлическом мусорном баке.

Налан ускоряла двигатель, и волосы липли к ее влажной от пота шее. Кашлянув, пикап задрожал, и на мгновение она с ужасом подумала, что он все-таки подведет их, однако машина, рыча, двинулась дальше. Налан крепче сжала руль в одной руке, а другой принялась поглаживать его и бормотать:

– Я знаю, милый мой, ты устал, я понимаю.

– С каких это пор ты стала беседовать с машинами? – с улыбкой поинтересовалась Зейнаб-122. – Ты разговариваешь со всем, чем угодно, только не с Богом.

– Знаешь что? Обещаю: если все это закончится благополучно, я непременно передам ему привет.

– Смотри! – Зейнаб-122 указала на окно. – Мне кажется, это Он передает тебе привет.

Там, на горизонте, полоса рассвета стала серебристо-сиреневой, цвета устричной раковины с внутренней стороны, нежного и переливистого. Бескрайний простор моря усеивали точки кораблей и рыболовецких лодок. Город казался шелковистым и ласковым, словно у него не было кривых краев.

По дороге к азиатскому берегу появлялись роскошные поместья, за ними – добротные виллы, принадлежавшие среднему классу, а дальше, на холмах, ряд за рядом выстроились потрепанные лачуги. Между зданиями были разбросаны кладбища и гробницы святых – их бледные камни напоминали паруса яхт, которые вот-вот отплывут.

Краем глаза посмотрев на Хюмейру, Налан зажгла сигарету, в этот раз она не так остро чувствовала свою вину по этому поводу, будто бы во сне астма отступала. И пусть она пыталась выдыхать дым исключительно в окно, ветер все равно заносил его назад, внутрь кабины.