Участок - Алексей Слаповский

– А зачем же тогда такой скандал?

Липкина села напротив участкового, застенчиво улыбнулась:

– Правду сказать? Скажу, только не смейся. Я женщина одинокая, чем мне еще развлекаться? Схватишься с соседкой, так-перетак, мать-перемать, прости меня, господи, вот тебе и Большой театр, вроде того! Не телевизор же смотреть все время! Забор! Будто и говорить больше не о чем. Я, например, вот что тебе скажу. Я же с Людмилой работаю, я ее насквозь вижу. И вижу я, скажу тебе, что не жить ей тут. И тут не жить, и с Виталей не жить. Он парень золотой, прямо редкий! Но как бы тебе сказать... – простоватый он для нее.

Кравцов не поднимал глаз от чашки. Спросил:

– А зачем вы мне это рассказываете, Мария Антоновна?

– Да брось ты, знаешь, зачем!

– Нет, удивительно. Мужчина и женщина пару раз случайно встретились. Ничего не было. И всё, сосватали! Вот деревня-то, в самом деле!

– То есть ничего не было, а народ сочинил?

– Именно так.

– А я тебе как сама деревенская, хоть и учительница, скажу: народ всегда прав! Он всегда видит внутрь ситуации! Вы, может, еще и сами думаете, что у вас ничего нет, а народ видит, что в действительности все уже есть, только вы еще этого не поняли! Вы, может, про это слова не сказали, а народ уже все услышал! И правильно ведь услышал, скажешь – нет?

– Нет.

– Вот оно что! – догадалась Липкина. – Обманываете вы друг друга, я смотрю! Ты помалкиваешь, и она молчит. Ты боишься, что она тебя, просто говоря, пошлет, а она боится, что наоборот – ты ее то же самое! Боитесь вы друг друга, вот в чем проблема!

– Послушайте, Мария Антоновна...

Липкина отмахнулась от глупостей, которые намеревался ей сказать Кравцов.

– Это ты послушай! Предлагаю в глубоком секрете, между нами. Я зайду к ней как коллега к коллеге. И будто проболтаюсь, скажу: был у меня Кравцов, лица на нем нет, просто явно сохнет!

– Зачем?! – Кравцов чуть не обжегся теплым чаем.

– Облегчу тебе задачу, а то так и будешь бекать-мекать, как больной козел, прости на добром слове!

– Да нет никакой задачи!

– Зачем же ты женщине голову морочишь?

– Ничего я не морочу. У нас с Людмилой просто хорошие отношения. Легкая дружба, если хотите. Может это быть?

– Не может! – категорически возразила Липкина. – Никогда еще дружбы между мужчиной и женщиной не было! Если только они друг от друга совсем ничего не хотят. Но если не хотят, то зачем тогда и дружба? Нет, Паша, ты сам себе признаться боишься! А забор этот... – вернулась она вдруг к теме. – Не в земле же все-таки дело. Какой пример для молодежи, если на ее глазах учительницу оскорбляют почем попало? Резонно?

– Вообще-то...

– В этом и суть! Ты тоже какой-никакой, а представитель сельской интеллигенции, должен понимать! Нельзя допускать нас с грязью смешивать! Согласен?

– С одной стороны – да...

– А другой и нет! Есть одна сторона: уважение к личности! Когда она есть, конечно. Я вот, извини, личность. Через мои руки полсела прошло! А кто Нюрка? Она разве личность? Хабалка она, а не личность, если честно!

Кравцов, зная, что не имеет права принимать чью-то сторону и даже показывать свое расположение к кому-либо, стал прощаться.

Липкина не держала его. Она улыбалась так, будто свое дело сделала.

12

Она свое дело сделала, а Нюра еще нет. Она зорко стерегла Кравцова и пригласила его заглянуть на минутку. В дом он войти остерегся, тогда Нюра повела его в небольшое уютное строение из досок, называемое летней кухней.

– Дача при доме! – похвасталась она.

– Хорошо, – огляделся Кравцов.

– А что толку? – с горечью сказала Нюра. – Я для Толи старалась тут красоту навести, для мужа. А вышло что? Пришел муж – и сбежал. Из-за кого? А все из-за нее, из-за тети Маши бессовестной, хоть она и учительница. Оскорбила человека, он и ушел. Понимаете, что получилось? Не в заборе дело, а семью она мне разбила фактически! Она-то одна давно и старая, а я-то одна не могу! Я и молодая, и... Может, конечно, не сильно красивая, не знаю, – засомневалась Нюра. – Вы как скажете? Ну, на ваш городской взгляд?

– Вы, Анна Антоновна, очень симпатичная женщина. Привлекательная, – объективно сказал Кравцов.

– Да уж! – не поверила Нюра. – А фигура? Я вон читала, вес должен быть – рост минус сто минус десять. А у меня, я вешалась недавно, получается минус восемь всего. Не дотягиваю до стандарта!

– На мой взгляд, лучше стандарта, – сделал Кравцов формальный комплимент.

Но Нюра отнеслась к похвале неформально. Так неформально, что даже слезинка в глазу появилась.

– Ну вот... Расстроили вы меня....

– Почему это?

– Как же? Знала бы, что уродина, ну и не переживала бы. Не едет муж – а зачем ему к уродине ехать? А если, как вы говорите, я ничего еще, то обидно же! Я его столько ждала, готовилась, лишнего не съем, не выпью, крем для рук французский купила! Вы вот потрогайте, потрогайте!

Нюра протянула Кравцову руки. Кравцов дотронулся до них и признал:

– Да... Очень...

– И что мне делать теперь? Вы вот умный, молодой, привлекательный тоже, вот скажите: что мне делать?

– Смотря в каком смысле... – не понимал ее Кравцов.

– В жизненном!

– Ну, не знаю...

– Ты пойми, Паша... Ой! – испугалась Нюра. – Оговорилась я! А может, ничего?

– Ничего.

– Спасибо. А меня Аней можно. Ты пойми, Паша, не в заборе дело. В принципе! Если бы я знала, что он должен ко мне ближе стоять, я бы своими руками отодвинула: на, Мария Антоновна, пожалуйста, подавись на здоровье! Но я же знаю, что он стоит где надо, а это уже принцип, понимаешь?

Кравцов, конечно, все понял. И сказал:

– Все уладится, Анна Антоновна.

– Да? – обрадовалась Нюра. – Ну, спасибо!

– За что?

– Ладно, ладно, не за что, – успокоила Нюра его служебную совесть, а взглядом и улыбкой намекала: мы с тобой люди умные, мы молча договорились.

И Кравцов ушел с неприятным чувством, что его слегка обвели, но непонятно, как это случилось.

13

– Как это случилось? – недоумевал Желтяков, глядя на пустое пространство, где вчера был штакетник.

– Это я вас должен спросить! – закричал Лазарев. Клюквин ответил ему угрюмо и честно:

– Мы свое дело сделали. Все поставили как надо. А если потом разобрали и унесли, мы за это не отвечаем.

– Да где вы ставили? Где ставили? – бушевал Лазарев. – Следов даже нет!