Фигня - Александр Житинский

ЛЮСЯ: Сидим, пьем чай. Все сделали. Половина первого. Слушаем Бусикова по селектору. Он у нас вместо программы для полуночников.

„Я люблю тебя, Катенька. Говорю это при свидетеле. Здесь у меня Мурзик, он слышит…“

– Мурзик у него, – киваю я Виктории Львовне.

– Может, выключим, Люся? Неудобно подслушивать…

– Ничего по селектору в любви объясняться!

«…Вот я и сказал. Если ты мне не веришь, если не принимаешь мою любовь, то ничего не говори мне утром. Сделай вид, что ты этого не слышала. Я буду думать, что ты просто спала. Но если ты слышишь и если чувствуешь то же, что чувствую я, то дай мне знак…»

– Интересно, какой? – я отхлебываю чай.

«…Знаешь, в кабинете шефа в углу переносная урна для голосования. С прошлых выборов осталась. Положи в нее что-нибудь. Ну, хоть заколку, что ли…»

– Остроумно, – комментирует Виктория Львовна. – И романтично.

«…Катя, я стихи сегодня сочинил, пока смотрел на тебя. Можно, почитаю?

Твое лицо мне снилось много лет,

Оно всплывало медленно и властно

Средь лиц других, унылых и несчастных,

Среди людских больших и малых бед…»

ГОМЕР: Клянусь Зевсом, странно слышать на исходе двадцатого столетия стихи о любви в пустом кабинете по селектору. Здесь все такое служебное: столы, стулья, телефоны, диаграммы. А в окне стоит луна – та же самая, что светила Пенелопе, ожидающей своего Одиссея…

И сразу исчезало все: дела,

Людские лица, суета мирская…

Та приближалась, как волна морская,

Неотвратимо и легко ты шла…

САБУРОВА: Нам только стихов по ночам не хватало! Лежим, слушаем с Валькой. Или с Галькой.

«…Сегодня я почувствовал себя Пигмалионом. Я создал свою Галатею и влюбился в нее. Ты помнишь этот миф? Теперь я в него верю. Любовь должна пройти через руку художника, тогда он верит в ее истинность…»

– Совсем чокнулся, – бормочу я.

– Мам, может, он пьяный? – спрашивает Валька.

«…Помнишь, Пигмалион попросил богов, чтобы они оживили Галатею…»

Ну все! Хватит! Подбегаю к селектору, хлопаю по клавише.

– Ты, Пигмалион! Может дашь людям поспать?!

БУСИКОВ: Я отпрыгнул от селектора, как от змеи. Какой ужас! Мурзик тоже вскочил в кресле, выгнул спину. Все погибло! Неужели они слышали?! Какой я дурак! Я схватился за голову и замычал.

Хоть в петлю лезь. Спас меня звонок, раздавшийся в прихожей, а вслед за тем тяжелые удары в дверь с лестничной площадки. Похоже, били ногой.

Звонок повторился. Селектор щелкнул и сказал голосом Людмилы Сергеевны:

– Слава, спросите кто. Вы один мужчина в филиале.

Я вышел в прихожую, подошел к двери, прислушался. Удары башмаком повторились.

– Кто там? – спросил я.

– Почтальон Печкин! Открывай! – голос был угрожающий и, вроде, пьяный.

– Что вам нужно?

– Жена моя нужна! Открывай!

От растерянности я открыл. Не успел опомниться, как на меня с лестницы прыгнул какой-то мужик, сбил с ног и, насев, принялся молотить меня куда попало.

– Вот вы чем занимаетесь здесь, в своем филиале!

– Вы Катин муж? – успел спросить я его между ударами.

Он опешил, прекратил побоище…

– Почему Катин? Люсин.

– Ах вы муж Людмилы Сергеевны! – я его чуть не расцеловал.

– Ну! Где она?

Но Людмила Сергеевна уже стояла в дверях комнаты Виктории Львовны, запахнутая в бело-розовый халатик, со взглядом пронзительным и гневным.

– Василий! Встань! Как тебе не стыдно?!

Василий встал. За спиною Людмилы возникла Виктория Львовна.

– Как вы могли подумать о вашей жене… – начала она.

– Погоди! – отмахнулся от нее Василий. – Это кто? – указал он на меня.

– Бусиков, – хором ответили женщины.

– Бусиков я, – подтвердил я, поднимаясь.

– Ты должен извиниться, – произнесла Людмила.

И тут из своей комнаты, как фурия, выскочила Сабурова.

– Да кончится это или нет?! Я милицию вызову!

– Ого, сколько вас тут, – уважительно сказал Василий.

– Убирайся домой! Я к тебе не вернусь! – Людмила круто повернулась и исчезла в дверях.

– Мы к вам не вернемся! – Львовна последовала за ней.

– И не больно хотелось, – сказала им вслед Сабурова и тоже скрылась за дверью.

– Ну… Куда ж я ночью? – спросил Василий.

– Пошли ко мне, Вася. Ну их всех в баню, – предложил я.

– Это мысль, – сказал Василий. – Выпить есть?

– Разбавитель для красок.

– Сойдет.

И мы пошли спать.

ГОРГОНА МИХАЙЛОВНА: Утром произошло событие, которое стало каплей, переполнившей чашу моего терпения. Людмила Сергеевна явилась расписываться в журнале прямо из постели, в халате. Вошла нечесанная, позевывая…

– Можно расписаться? Я не опоздала?

– В каком вы виде?!

– Нигде не написано, в каком виде положено являться на работу, – она чиркнула свою подпись и удалилась.

Это плевок. Я немедленно сняла трубку и набрала номер.

– Алексей Алексеевич? Это Горгона Михайловна. Здравствуйте… У нас состоится сегодня. Как договаривались. Вы сможете?.. Да, прямо сейчас. Спасибо… До встречи.

Повесила трубку и сразу к Сергею Ефимовичу. Когда шла через прихожую, увидела Сабурову. Она стояла, опершись о швабру, у столика вахтерши и с кем-то разговаривала по телефону.

– Методические рекомендации, да… Можете приходить. АСУ вас не интересует? Есть интересные материалы… Пожалуйста… Не стоит.

Я замедлила шаг.

– С кем вы, Вера Платоновна?

– Командировочные. Интересуются нашими разработками…

– Ах, вот как…

Злости уже не хватает. Сабурова взялась за швабру, а я к начальнику. У него сидел интеллигентного вида старик, опираясь на резную палку. В эркере двое молодых людей в рабочей одежде возились у бюста Вольтера. Что-то обмеряли.

– Здравствуйте, Сергей Ефимович.

– Здравствуйте. Познакомьтесь, Горгона Михайловна. Это Павел Ермолаевич Князевский, профессор, доктор филологических наук, специалист по Вольтеру…

– По Гомеру, – поправил старик, поднимаясь.

Он церемонно поцеловал мне руку.

– Редкое у вас имя, Горгона Михайловна.

– Не говорите. Два года мучаюсь.