Когда боги спят - Сергей Алексеев

— Пап, я так соскучилась по дому! — снова затрещала она. — Тут все так же, сосны, елки, березы, и снег такой же, но ты же видишь, какая вымороченная жизнь! Люди какие-то примороженные, сонные, неинтересные. Как они здесь живут? Зачем? А эта многозначительность, за которой ничего нет! Знаешь, мне кажется, у них тут одна душа на всех. Потому и ощущение пустоты… Как хорошо, что я не приняла гражданство!

Его подмывало напомнить, как еще не так давно она ходила по тем же улицам с разинутым ртом, восторгалась красотой и удобством жизни, возможно, и замуж пошла, чтоб в раю пожить.

По пути в Хельсинки Зубатый понял, что эта ее болтливость — остатки болезни, сильнейшей депрессии, которую она еще не пережила до конца, и поэтому старался обходиться с ней поласковее, но Маша заметила это.

— Не узнаю тебя. Стал какой-то предупредительный, нежный… Даже противно. Если думаешь, что я еще болею, то зря. Чувствую себя великолепно!

Но уже в самолете перестала хорохориться, немного расслабилась, а потом и вовсе уткнулась в жилетку.

— Нет, я его не бросила, пап. И не смогла бы сама этого сделать. Все наоборот, он бросил меня. Стал приходить в госпиталь все реже и реже, иногда пьяный. Спрашивал, назначили ли тебя генеральным. Я маме позвонила. Она мне и открыла, что ты безработный и от всего отказываешься… Зачем я Арвию сказала? Он потом и вовсе исчез, а скоро звонить перестал. Я Новый год в госпитале встречала, в одиночку…

— Не реви, все будет хорошо, — скупо утешал он и гладил по волосам. — Сказала бы это по телефону, сразу бы приехал и забрал.

— Я еще надеялась, думала, что-нибудь с ним случилось… Дура, конечно. Все и так было ясно, он женился на мне по расчету. Из-за тебя, пап. Из-за тебя и ушел.

— Все делается только из-за меня, — обиделся Зубатый. — И хорошее, и плохое. Но больше плохого. Я всем приношу несчастье. Маме, потому, что не принял ее наперсницу и первый раз в жизни не помог с работой. А Сашу я вообще довел до самоубийства, потому, что давил на него своим авторитетом. Вот и тебе принес горе, моя левая рука….

— Пап, я не хотела! — слез у нее не было, только глаза красные. — Все, теперь мир навсегда! Ты самый лучший на свете! Что бы я без тебя делала?

Это были ее детские слова, но прозвучали сейчас совсем не по-детски. А Зубатый не стал ее больше щадить.

— Нет, Маша, ты все делала без меня. Я удерживал тебя от этого брака, помнишь? Ты поскандалила со мной, потому что мама была за тебя. Вдвоем вы меня согнули. Потом вы согнули меня, когда я попытался сделать из Сашки мужчину. Только попытался!.. Как же: профессия актера — это публика, цветы, поклонение… Мне надоело сгибаться перед большинством, и я от вас уйду.

— Что ты говоришь, пап? — испугалась она. — Куда ты уйдешь?

— Куда глаза глядят.

— А куда они глядят? — Маша опять по-детски начала подлизываться. — Давай так, куда твои глаза, туда и мои! Я хочу жить с тобой. Ты же меня не бросишь? Буду готовить еду, ходить в магазин, мыть полы. Слушаться буду, честное слово!

— Не ври.

— Но я же твоя левая рука! Которая ближе к сердцу!

— Прежде всего, я покажу тебя одной бабке, — заявил он. — Она хоть иногда обманывает, но говорят, толк есть. От народа отбоя нет.

— Не хочу я к бабке!

— Не бойся, она настоящая, из глубинки. Пусть она полечит тебя от всех хворей. Потом я тебя откормлю…

— Погоди, мы где будем жить? На Химкомбинате? Мы сейчас куда едем?

— В Соринскую Пустынь.

Она вдруг огорошила вопросом:

— Пап, скажи честно, у тебя там есть женщина?

— Есть.

— Поняла еще тогда, по телефону. Ты слишком вдохновенно говорил о прародине. А вчера увидела тебя, и все подтвердилось. Ты влюблен, потому что стал ласковый.

— Я этого не заметил.

— Тогда мы не поедем в Соринскую Пустынь.

— Почему?

— Это станет моим предательством по отношению к маме, — дипломатично рассудила Маша. — Пусть она сейчас увлечена этой девкой и ничего вокруг не замечает, но ведь когда-нибудь наступит прозрение, ей станет горько и одиноко.

— Ты стала совсем взрослая… Поезжай к маме. Ну или в квартиру на Химкомбинат.

— А ты в Соринскую Пустынь?

— До весны буду там. Потом не знаю… Не хочу загадывать.

Она долго молчала, прикрыв огромные глаза, возможно, прикидывалась спящей. Потом, уже на подлете к Москве, вдруг обернулась к нему и сказала с детским всхипывающим вздохом, словно все это время плакала:

— Поэтому Санька и прыгнул… Зубатый смотрел вопросительно, ждал — Маша не спешила.

— Жить стало невыносимо. Везде, всюду. А он это так остро переживал!.. Такое ощущение, что-то незримо изменилось в мире. Будто земная ось искривилась. На первый взгляд, ничего не видно, но привычные вещи незаметно сдвигаются со своего места. Мы обнаруживаем лишь невыцветшие квадраты на обоях и пустые гвоздики, на которых когда-то висели картины бывшего мира. А еще качаются неподвижные лампочки над головой, под ногами образуются трещины, которых мы не видим, переступаем и проваливаемся. Мы не чувствуем, как все вокруг трясется, вибрирует — полный дисбаланс. И веет холодом, как во время оледенения. Что происходит, папа?

— Боги спят, — сказал он коротко.

Она восприняла это спокойно, а может быть, на ее иссохшем лице уже не видно было ярких чувств.

— А кто же правит миром, когда они спят?

* * *

Пограничник в аэропорту взял его паспорт, как обычно профессионально взглянул в лицо, сверяя с фотографией, и должен был бы поставить отметку, но еще раз поднял глаза и посмотрел внимательнее.

— Что? — спросил Зубатый

— Нет, все в порядке, пожалуйста!

Этот повторный взгляд сразу же насторожил, поэтому он взял Машу за руку и не отпускал, пока не вышли за турникет в пустынный VIP-зал. И только он перевел дух, как боковым зрением увидел, что к нему приближаются, а точнее, надвигаются две мужских фигуры. Зубатый резко обернулся и инстинктивно толкнул Машу за спину. И в следующий миг узнал одного из мужчин — полномочный представитель президента, совсем недавно снявший генеральские погоны. Встречались они всего один раз перед выборной гонкой, когда вновь назначенный представитель ездил по областям знакомиться с губернаторами. Впечатление он оставил однозначное — приехал генерал. Он еще не сбросил шкуру всезнающего и всемогущего отца-командира, о всем судил легко, всем определял задачи, любил проверять порядок всюду, вплоть до туалетов По стойке «смирно» хоть и не ставил, но в кабинет вваливался, стул пододвигал ногой, шляпу бросал, как фуражку, чуть ли не под нос, и любил, когда его называют генералом.