Всем спокойной ночи - Дженнифер Вайнер

— Джудит позвонила мне и сказала, что он наконец решился быть с ней. И я нашла открытку в ее сумочке после того, как она… — Она смахнула слезы. — И что она была счастлива. Они собирались жить вместе.

«Вместе, — подумала я, вспоминая открытку, которую вытащила из туалетного столика Китти: — Теперь мы вместе. Счастливее, чем я даже могла поверить».

— Кто он? — спросила я.

Бонни покачала головой.

— Джудит никогда мне не говорила. Ну а после того, как она… ушла из жизни, мы все ждали, что кто-нибудь придет в квартиру… или на похороны. — Она вытерла глаза.

Может, он ей врал. Может, Джудит просто устала ждать. А Китти очень изменилась после того, как узнала. Она приносила хорошие отметки, не прогуливала уроки, не бегала за мальчиками, но ощущение было такое, что у нас поселилась квартирантка. Китти почти не общалась с нами, а когда говорила, то единственной темой была Джудит — где она бывала, кого знала, как жила, как умерла. Ко мне она всегда относилась прохладно, а к Хью — даже еще хуже — словно винила его за то, что он не был с ней откровенен. Вряд ли Китти хоть кому-нибудь доверяла после этого. Уж не нам, это точно. И не мужу. Никому.

Голос у нее задрожал, и она замолчала.

— Никому, кроме своих девочек. Они приезжали сюда… летом…

Она уже задыхалась от рыданий, всхлипывая, как Сэм или Джек, после того как упадут и ушибутся.

— Я водила их на пляж, мы плавали, собирали чернику и ходили собирать ракушки…

Она прикрыла глаза маленькими, дрожащими руками и так сидела какое-то время, глубоко дыша.

— Китти поставила себе цель — найти его, — сказала Бонни.

Я кивнула, вспоминая слова стихотворения, которое Эммет Джеймс прочитал Джейни: «Я лежу сейчас, как бывало, я лежала/В изгибе ее руки — ее создание./И я чувствую, что она смотрит на меня,/Как создатель меча смотрит на отражение/Своего лица в стали лезвия».

Китти выросла и стала мечом своей матери.

— И все эти годы она задавала мне вопросы: знаю ли я такое-то имя; помню, ездила ли Джудит в отпуск когда-нибудь, — продолжила Бонни. — Я понимала, к чему все эти вопросы. Если был мужчина, который отнял жизнь у ее матери — вольно или невольно, — тогда он должен заплатить.

Она качалась в своем кресле и накручивала на палец бусы.

— Джоэл Эш тоже упоминался? — спросила я.

— Да. — Он знал Джудит. И даже после того, как Китти сказала, что отец не он, она говорила, что он был добр к ней. Вероятно, он чувствовал ответственность — он не смог спасти Джудит, но хотел помочь ее дочери. Вы ведь знаете, он дал Китти работу.

Она повернулась в кресле.

— Колонка, — сказала я. — Писатель-невидимка.

— «Хорошая мать», — усмехнулась Бонни. — Думаю, когда она писала о матерях, которые бросают детей, это как-то примиряло ее с прошлым. Китти любила Джудит, но как она могла не сердиться? Мать бросила ее. Наверное, любому ребенку было бы очень обидно.

Я вспомнила обвинения в колонке «Хорошая мать», ту ехидную, язвительную манеру, которой она буквально потрошила женщин, считавших допустимым и похвальным работать вне дома, оставлять маленьких детей даже на короткое время, лишать их бесконечного купания в теплой ванне материнской любви.

— Хью впадал в ярость, читая эти колонки, — в конце концов, я ведь работала. Я объяснила ему, что слова Китти — написание текстов для «Хорошей матери» — было своего рода катарсисом. Ну и еще средством для достижения цели. За неделю до гибели Китти сообщила мне, что обнаружила кое-что очень важное. Мол, она добралась до развязки. Я попросила ее быть осторожной. Китти пообещала, дескать, она знает, что делает…

Бонни вздохнула.

— Я должна была сказать ей: «Остановись!» Другой-то матери, кроме меня, у нее не было. Я должна была сказать ей, что пора забыть прошлое, что ее будущее — только девочки — вот что было действительно важно. Я должна была заставить ее остановиться.