Джинсы мертвых торчков - Ирвин Уэлш

Иногда все сложней, чем просто поступать по совести. Сначала поди разберить, что такое по совести, када каждый пиздюк тибе в нос тыкает тем, что не по совести. Я решил для себя, чё надо оставить себе хазу в Санта-Монике и подвязать с наркотой. Потому я не обнародовал новый трек Конрада и свалил это на Мухтельд, а сам взялся свести вместе три поколения Рентонов.

Забрать Алекса с Амстердама, от социальных служб и с интерната, и перевезти его на батину хату в Лит – это была та еще пытка. Но я прикинул, чё, если ты собственник, девять десятых всех законов на твоей стороне. Вместо одной с наших регулярных вылазок в Вонделпарк за мороженым и кофе я повел иво в паспортный стол (это была пиздец битва, дети-аутисты запрограммированы на четкий режим). Потом отвел Алекса обратно в «парк развлечений», как я называю интернат, и поехал на взморье проведать Кэтрин и рассказать ей за свои планы.

– Это хорошо, что ты проявил интерес, – сказала она с привычной бесцеремонностью.

На ниво ей явно было поебать, и она даже обрадовалась, чё он больше мешать не будет. Я сам не верил, что столько лет спал в одной кровати с этим чужим человеком. Но я думаю, такова природа любви: либо мы рабы настоящего и вынуждены мириться с травмой и страданием, када все накрывается медным тазом, либо мы обречены на одиночество. Может, я пятнадцать лет и не проявлял интереса к иво жизни, но этого интереса все-таки было пиздец наскока больше, чем у нее. Когда выяснилось, что у Алекса проблемы, она устало сказала:

– Это бесполезно. Никакой коммуникации.

Ее холодность и отрешенность всегда меня интриговали, када нас было тока двое. Потом появился еще один человек, который полностью от нас зависел, и это уже не так прикалывало. Она, по сути, съебала и сгрузила ребенка на миня, устроившись актрисой в гастролирующую театральную труппу. Для нас все было кончено. Я нашел Алексу место в интернате, чтобы можно было работать.

Когда я уходил от нее, видать уже в последний раз, она замешкалась в большом дверном проеме этого зандвортского особняка, где живет со своим бойфрендом-архитектором и их двумя безупречными белокурыми нацистскими детьми. С ужимками и понижающимся тоном, которых я больше уже не догонял, она сказала:

– Всех благ.

Конрад постоянно звонит, но сообщений не оставляет. Нужно ему перезвонить, но у меня нет сил услышать, что он подписал контракт с каким-то крупным агентством. Хотя, если не брать трубку, это становится все вероятнее. Мухтельд выпустила его сингл «Будь моей маленькой ботанкой» – чумовой, танцевальный и попсовый, и он всех порвал.

Конечно, пришлось и батяню с собой взять. Как правило, упертого старого гунна никак нельзя затащить на самолет в Америку, но в комплекте шел Алекс, а это все меняет. На рейсе в Л.-А. я врубаюсь, чё мой фазер – матерый заклинатель аутистов. Он всегда мог успокоить или отвлечь моего малого брата Дейви, и с Алексом то же самое. Мой сын сидит молча – никаких громких срывов или возбуждения, как обычно. Слышу, как он себе под нос повторяет:

– Я просил один, а не два.

– Один что, дружок? – спрашивает батя.

– Он постоянно так говорит.

Но каждый раз, как Алекс это повторяет, отец задает иму вопрос.

В аэропорту нас встречает Викки. Она улыбается и здоровается с Алексом, который тупо на нее смотрит, бормоча себе под нос. Викки отвозит нас в Санта-Монику и оставляет обустраиваться, как она выражается. Батя и Алекс получают по спальне, а я – диван. Тесновато тут для троих, да и спину себе сорву. Мине в натуре нужно чё-то придумать.