Тень Галилеянина - Герд Тайсен

Если бы я был свободен хотя бы бродить по пустыне! Тут меня посетила мысль: почему бы не принять для вида предложения Пилата, а потом не уйти в пустыню и не кануть бесследно? Я знал, что нужно делать, чтобы выжить в пустыне. Когда-то Банн преподал мне эту науку. Я мог бы отправиться к нему. Пожалуй, теперь уже я готов к тому, чтобы понять его учение. Тогда-то оно так и осталось мне чуждо.

Что в то время заставило меня прийти к нему? Какое-то смутное беспокойство, мучившее меня, беспокойство, о причинах которого я мог лишь догадываться. Я вырос в доме, известном свободой взглядов. К еврейским обычаям и убеждениям мы привыкли подходить философски. Мой отец любил повторять: «В Библии говорится то, о чем думают греческие философы». Я помню, как однажды мы любовались восходом солнца. Мы взобрались на гору и стали ждать. Наконец, солнечные лучи разорвали предрассветную мглу, и вся земля преобразилась, превратившись в чудесную игру красок и света. Отец сказал: «Как я понимаю язычников, поклоняющихся солнцу! Но оно лишь отражение истинного Бога. Они чувствуют Бога в его отражении. Они путают Творца с творением и все-таки не лишены способности понимать красоту этого мира».[25]

Отец любил красивые вещи. Потому-то один его друг и подарил ему маленькую статую языческого бога. Для моего отца это была фигура прекрасного человека, не более. Он спрятал идола в одной из пристроек. Отец был уверен: когда мысль о несопоставимости Бога ни с чем утвердится во всех сердцах, можно будет безбоязненно изображать любые вещи этого мира![26]

В такой семье я вырос. Но потом я с удивлением узнал, что не все думают так же, как мои родители. Я познакомился с верой простых людей, у которых не было потребности доказывать себе, что их вера не хуже мысли греческих философов. Не задаваясь лишними вопросами, как во что-то само собою разумеющееся, они верили в Единого Бога, который не нуждается ни в защите ни в оправдании. Самым главным для них было исполнять его волю изо дня в день и не нарушать его заповедей. Мне открылся новый мир.

Тогда я ощутил страстное желание, начав с азов, изучить свою еврейскую веру. Мне хотелось всей своей жизнью воплотить ее предписания. Я стремился к ясности и определенности. И вот мне рассказали про Банна. Меня привлекло в нем то, что он учил в пустыне – по ту сторону обыденной жизни. Подобно мне, он считал, что мы, евреи, еще раз должны начать все сначала. Как когда-то в незапамятные времена мы шли из Египта через пустыню, стремясь прийти в эту землю, так сейчас нам нужно снова отправиться туда. Мы должны еще раз услышать голос того, кто сказал нам в терновом кусте: «Я есмь Сущий!»

Банн держался крайних взглядов: не только евреи, нет – весь мир должен начать сначала. Наш нынешний мир не удался. Это мир, где царят угнетение и несправедливость, эксплуатация и страх. На великом суде, который устроит Бог, этот мир сокрушится от собственных противоречий. Но потом начнется новый мир. Я словно сейчас еще слышу его голос:

«Тогда восставит Бог вечное царство

Для всех людей,

Тот самый Бог, который когда-то дал Закон.

Все люди станут поклоняться этому Богу

И отовсюду стекаться к его храму.

И будет только один Храм.

Со всех сторон будут вести пути к нему.

Горы все сделаются проходимыми,

По всем морям поплывут корабли.

Все народы станут жить в мире.

Оружие исчезнет.

Власть разделят по справедливости.

И Бог будет между людей.

Волки и овцы вместе

Станут щипать траву на горах,

Барс будет пастись вместе с козленком.

Медведь возляжет рядом с теленком,

А лев, как вол, станет есть солому

Из яслей,

И маленькие дети станут водить его на веревочке.

Змеи и василиски будут спать

в колыбелях с младенцами

И не причинят им вреда,

Потому что длань Божия прострется над ними» [27]

Какие прекрасные это были мечты! Мечты о бегстве в новый, более совершенный мир! Ничуть не лучше моих мечтаний о бегстве в пустыню. И какая пропасть отделяла мои мечтания от реальности! Ведь римляне знали о том годе, который я провел в пустыне. Они станут повсюду искать меня. Я не только погибну, но увлеку вместе с собой и Банна. И тогда римляне скорее всего уже наверняка нападут на след Вараввы.

Я уже был с Банном довольно долгое время, когда Варавва присоединился к нам. Он тоже пришел из Галилеи и, как и я, был родом из Сепфориса. Его родителям, тогда еще совсем молодым, едва удалось спастись от постигшей город катастрофы. Они потеряли дом и все имущество. Теперь семья жила в Гишале, на севере Галилеи, с трудом сводя концы с концами. Бегство из Сепфориса и варварское обращение с городом не могли пройти бесследно: эти люди не признавали римлян и точно так же не соглашались принять правителей из династии Иродов, видя в них лишь послушных марионеток в руках все тех же римлян. Они отвергали чужеземцев не потому, что те были чужеземцами. Они отвергали их потому, что с ними в их землю пришли рабство и насилие.

Чего искал Варавва в пустыне? Думал спрятаться здесь от римлян? Был ли он замешан в преступлениях против них? Этого я не знал. Но одно сразу бросалось в глаза: в то время как я еще только шел к тому, чтобы обрести родину в великом мире иудейства, для Варравы все сомнения остались позади. Он нашел свою родину. Для него вопрос стоял так, чтобы отстоять ее в борьбе с соблазнами греко-римского мира. От него исходила уверенность. Это и привлекло меня к нему. Он знал, что призвано придать его жизни содержание и смысл. Я же был только еще на пути к этому.

Мы по-разному относились к тому, чему учил Банн. Весть о новом мире не захватывала меня целиком. Дома меня научили любить этот мир, Варавву же, напротив, научили презирать его. И он страстно, всей душой откликнулся на мысль о новом мире. Только в одном они расходились с Банном. Варавва говорил: «Этот новый мир не наступит сам по себе. Бог хочет, чтобы мы сделали что-то, приблизив его приход. Пусть даже для этого нам придется применить силу[28]. И евреев, бежавших из Египта, ждал впереди новый мир. Но никто не собирался им его дарить. Сперва им пришлось пройти через многие лишения, одолеть внешних воагов и быть готовыми к предательству в собственном лагере».