Венгерский рассказ - Клара Бихари

— Трудный. Особенно когда выпьет. А теперь он все время выпивает, — подхватывает секретарь, а про себя думает: сорвет этот мужик ему завтрашнее собрание! И в прошлый раз тоже едва смогли призвать его к порядку, совсем распоясался! Выкрикивал, цеплялся за каждое слово… Вот кабатчика сам господь бог создал кабатчиком — уж очень хорошо у него получается с людьми разговаривать. С каким бы партийным ни встренулся, всяк раз сумеет подладиться. Сейчас, правда, трудновато, — председатель коммунист, а секретарь от крестьянской партии… Ну да ладно.

— Я вам что-то скажу, послушайте.

— Ну, говори.

— Увезите его куда-нибудь… — и кивает головой на пьяного кузнеца.

Председатель при этих словах сосредоточенно нахмурился. Разминает сигарету, закуривает. Внимательно смотрит на кабатчика. Потом — на свояка. Но тот не говорит ни слова. Хотя… если на один день… только на один день… пока идет собрание.

— Я на это не пойду, — говорит он немного погодя. — Хотя и подстрекает он мужиков против раздела земли, но все равно не сделаю. К тому же и здешний он, деревенский, а потом — что поделаешь, раз он такой дурень. И семья у него. Словом, нет. И точка. Подождать нужно, авось образумится. — И решительно вскакивает.

— Идешь, свояк? Утро вечера мудренее.

Свояк-секретарь сидит ссутулившись, как человек, которого гнетет много забот. Неотвязчиво смотрит на кузнеца.

— Я еще посижу малость, — говорит. — Не бросать же этого дурня. Плесни-ка еще пол-литра! — пододвигает кабатчику кувшин.

Было минут пять двенадцатого, когда за окном прогромыхала по мощеной улице телега. Громыханье стихло перед дверью кабака. Шум, звяканье удил, разговор, и дверь кабака открывается. Входят трое чужих мужиков. Снимают шапки. Только один, с кнутом, остается в шляпе.

— Доброй ночи, благослови вас бог! — приветствует первый и осматривается.

— Бог в помощь, — отвечает кабатчик и встает. Выходит навстречу.

— Что есть выпить?

— То, что снаружи написано, ха-ха-ха…

— Тогда принесите литровку вина и три стакана. Мы издалека едем, в горле совсем пересохло… — Топчутся в нерешительности.

Кабатчик приносит вино и ставит бутылку на край единственного стола, где есть свет и расположились секретарь и кузнец. Мужики усаживаются степенно, неторопливо и принимаются рассматривать пьяного кузнеца.

— Порядочно нализался дружок, — говорит тот, что в шляпе.

— Это уж точно. Тяпнул за милую душу, — отвечает секретарь и смотрит на кузнеца, как пес на дохлятину.

— Здешний он?

Секретарь вздрагивает, ухватившись за мысль.

— Да нет. Из Жаки он. В комитатском управлении у него дела какие-то были, как он сказывал, хотел пешком дойти до дома, завернул на огонек, и вот видите, так и прилип. — Сказал и осклабился. — Ему-то что! С него как с гуся вода.

Что же делать, если не может он никак кузнецу мозги вправить — хотя бы из деревни его выпроводить.

— Надо ведь, и мы туда едем. И как раз через Жаку. Можем захватить. Мы тоже были в управлении по земельным делам, понамучились с соседней деревней…

— Через Жаку, говорите, едете! — весело гаркнул кабатчик. Этот малый не промах, чует, что с этим человеком из крестьянской партии не грех ему поладить. И если ударит по кузнецу, то угодит секретарю. Хочется ему и потом кабатчиком остаться (под «потом» он подразумевает — когда господин Вейс вернется).

— Через нее. Конечно, через нее. К утру приедем в Жаку, а к обеду и домой. В Нешту. Ну, выпили! Дай бог здоровьица!

Пока распивали литровую бутылку, Гривенный кузнец только один раз, один-единственный раз поднял голову и открыл глаза.

— А завтра я образую демократическую партию! — сказал и заскрежетал зубами. — Да здравствует демократическая партия! — и снова уронил голову на стол. Но подложил прежде под нее кепку.

От деревни до Жаки как раз двадцать семь километров, и дорогу, особенно ночью, нельзя назвать приятной. Да еще по таким местам, где всего несколько месяцев назад бушевала война, — по обеим сторонам громоздятся разбитые танки. И к тому же делили господскую землю.

Но на телеге трое мужиков, по бокам лежат двое железных вил, да автомат в сене зарыт. Правда, без приклада он, но все равно — автомат. Дорога и ночь близятся к концу. Около половины четвертого в разверзнутые на востоке небеса проглянул рассвет.

— Есть еще там что-нибудь в бутылке, Янош? — спрашивает возница у сидящего рядом.

Тот тянет руку между колен, вытаскивает бутылку, встряхивает.

— Булькает.

— Ну, тогда… глотни. Белоножка, ну-у! — и тычет кнутом в бок белоногой лошади.

Белоногая дергает телегу, бутылка стучит о зубы Яноша. Но не беда. Зажмурив глаза, он пытается совместить бутылку, рот и раскачивание телеги. Наконец ему это удается.

— Не угостить ли нам жакайского приятеля?

— Угости, ежели он проснется.

— Попробуй-ка, браток, — оборачивается Янош.

Самый молодой садится рядом с Гривенным кузнецом, но кузнец, укрытый одеялами, ни гугу. И трясет его, родимого, лихоманка.

— Да здравствует демократическая партия! — бормочет кузнец, будто он уже на учредительном собрании своей партии.

— Да брось ты его, в Жаке ссадим, и дело с концом.

Было восемь часов утра, когда они остановились в Жаке перед церковью.

Лошади помочились, прежде Белоножка, потом другая. Возница огляделся.

— Растолкайте нашего куманька. Не тащить же его дальше.

— Надо бы шуткануть. Отвезти в Нешту. Потопает обратно пёхом… Ха-ха-ха! Эй, землячок! Рассвело, — и трясет кузнеца за плечо.

— Чаво?

— Вставай! Приехали!

— Ну как, создал демократическую партию, хе-хе-хе?

— Давай, давай, слазь, что ли!

Гривенный кузнец стонет, почесывается, смотрит перед собой на смятые одеяла.

— Слышь, землячок, не с руки нам ждать…

Пока кузнец сползает с телеги, проходит еще некоторое время. Встает на землю и делает три шага назад, как рак. Потом смотрит на телегу.

— Ну, господь с тобой, землячок! Но-о-оо, Белоножка… — говорит тот, что в шляпе, возница, и опоясывает кнутом спину белоногой, потому что она лучше тянет. Белоногая наваливается грудью, и телега со скрипом трогается. Мужики, смеясь, оглядываются, явно сожалея, что не повезли болезного дальше. И правда, почему? Для смеху? Но в эти серьезные времена не след шутить. Совсем не след.

Телега уехала. Гривенный кузнец остался один посреди дороги. Долго рассматривает место, где стояла телега. Потом неожиданно поворачивается и обалдело глядит на церковь. Продолжает пялиться на церковь, и сердце его начинает колотиться все сильнее: ему бросается в глаза крупная, черными буквами, надпись над входом: «Блажен тот, кто внимает слову господа и блюдет его».

Внезапно поворачивается влево, как солдат, и, стуча каблуками по мостовой, пускается в обратный путь.

В деревню он прибыл как раз в тот момент, когда мужики, перебраниваясь, растекались по улице с собрания крестьянской партии.

1948 г.