Дети нашей улицы - Нагиб Махфуз

— Бейте!.. Бейте!

К нему подбежала Аватеф. Дочь усадила и заботливо погладила его по спине, чтобы успокоить. Арафа удивился: неужели у старика видения? Будь проклята старость! Что же тогда с нашим дедом аль-Габаляуи? Он смотрел на старика, пока тот не затих. Только тогда спросил:

— Дядюшка Шакрун! Вы видели аль-Габаляуи?

Не поворачиваясь в его сторону, Шакрун ответил:

— Невежда! Неужели ты не знаешь, что он затворился в своем доме еще до времен Габаля?

Арафа засмеялся, а Аватеф улыбнулась.

— Долгих лет тебе жизни, дядюшка! — сказал Арафа.

— Если бы жизнь чего-то стоила, то и годы бы ценились, — ответил старик.

Аватеф подошла к Арафе, чтобы забрать стакан, и шепотом попросила:

— Оставь его! Он ночью глаз не сомкнул.

— Мое сердце принадлежит тебе, — горячо произнес Арафа и поспешил добавить, пока она не отошла: — Я хотел бы переговорить с ним о нас с тобой.

Она погрозила ему пальцем и отошла. Арафа продолжил развлекаться тем, что наблюдал за играющими на дороге детьми. Неожиданно в квартал Касема явился Сантури. Арафа инстинктивно отпрянул от решетки. Зачем он пришел? Слава богу, он жил в квартале Рифаа, а их защищал Агаг, которого Арафа завалил подношениями. Сантури остановился у кофейни Шакруна. Он уставился на Аватеф и сказал:

— Черный кофе!

Где-то в окне хихикнула женщина. Другая спросила:

— И что заставило надсмотрщика квартала Касема пить простой кофе в кофейне у бродяг?!

Сантури не обратил на это внимания. Аватеф подала ему чашку, и сердце Арафы сжалось. Надсмотрщик ждал, пока кофе остынет, а сам во весь рот улыбался девушке, выставляя напоказ свои золотые зубы. Арафа дал себе обещание отдубасить его где-нибудь на горе. Сделав глоток, Сантури сказал:

— Спасибо твоим прелестным ручкам!

Аватеф и улыбнуться боялась, и нахмуриться, а Шакрун в ужасе наблюдал за дочерью. Сантури дал ей монету в пять пиастров[14], она сунула руку в карман, чтобы отсчитать сдачу, но тот сделал вид, что сдача не нужна, и, не дожидаясь, вернулся в кофейню своего квартала. Аватеф осталась стоять в замешательстве.

— Не ходи за ним! — прошептал ей Арафа.

— Что же делать со сдачей? — спросила она.

Тогда Шакрун, несмотря на свою немощь, поднялся, взял сдачу и направился в кофейню. Спустя некоторое время он вернулся на свое место, сел и тут же расхохотался. Аватеф подошла к нему и взмолилась:

— Не надо, отец, прошу тебя!

Старик снова приподнялся, повернулся в сторону дома владельца имения и прокричал:

— О, аль-Габаляуи!.. О, аль-Габаляуи!

Из окон и дверей кофеен и подвалов на него устремились взгляды. На его крик сбежались мальчишки. Даже собаки обернулись в его сторону.

— О, аль-Габаляуи! — снова воскликнул Шакрун. — До каких пор ты будешь скрываться и молчать? Твои заветы не соблюдаются, а средства растрачиваются. Тебя обкрадывают так же, как обкрадывают и твоих внуков, аль-Габаляуи!

Мальчишки завизжали, многие стали смеяться, но старик продолжал взывать:

— О, аль-Габаляуи? Разве ты меня не слышишь? Разве ты не знаешь, что у нас происходит? Ты наказал Идриса! А он в тысячу раз лучше надсмотрщиков нашей улицы! О, аль-Габаляуи!

Из кофейни с ревом вышел Сантури:

— Умерь пыл, выдумщик!

Шакрун повернулся к нему и гневно прокричал:

— Будь ты проклят, подлец из подлецов!

Люди с сочувствием прошептали: «Пропал старик!». Сантури приблизился к нему и, ослепленный злостью, ударил Шакруна кулаком по голове. Старик зашатался и чуть не упал, но его подхватила Аватеф. Взглянув на нее, Сантури направился обратно в кофейню.

— Давай вернемся домой, отец! — попросила девушка плачущим голосом.

Арафа подошел, чтобы помочь ей, но старик из последних сил оттолкнул их. Он тяжело дышал, и это было отчетливо слышно, так как все вокруг стояли молча.

— Аватеф, нужно было оставить его дома! — упрекнула ее женщина в окне.

— Я не думала, что так получится, — продолжала плакать Аватеф.

— О, аль-Габаляуи! Аль-Габаляуи! — продолжал взывать Шакрун слабым голосом.