Если бы мы были злодеями - М. Л. Рио

– Доброе утро, Фредерик.

Тот поднял свои водянисто-голубые глаза.

– Джеймс, – ответил он. – Оливер. Рад снова вас видеть. Довольны распределением ролей?

– Абсолютно, – кивнул Джеймс, но я уловил нотку грусти в его голосе.

Сбитый с толку, я нахмурился. Кто будет разочарован, играя Брута? Затем я вспомнил, что он сказал двумя ночами ранее, дескать, он хочет побольше разнообразия в портфолио.

– Когда первая репетиция? – поинтересовался мой друг.

– В воскресенье, – ответил Фредерик и подмигнул нам. – Мы решили дать вам неделю, чтобы вы вернулись в проторенную колею.

Студенты четвертого курса, благодаря тому, что жили в Замке без присмотра, а также из-за печально известной склонности к озорству, на первой неделе занятий должны были обязательно устроить какую-нибудь вечеринку. Мы запланировали ее на пятницу. Фредерик и Гвендолин, а возможно, даже декан Холиншед знали об этом, но делали вид, что ничего не знают.

Наконец пришли Ричард и Мередит, и мы с Джеймсом принялись поспешно раскладывать свои вещи на столе. Я опять чихнул, вытер нос салфеткой и посмотрел в окно. Окрестности заливал солнечный свет, гладь озера слегка колыхалась под легким дуновением ветерка.

Ричард и Мередит устроились на кушетке, привычно оставив диванчик Александру и Филиппе. Они не беспокоились о том, чтобы дать место Рен, которая – умилительно, будто маленький ребенок, – предпочитала сидеть на полу.

Фредерик стоял возле буфета и производил свой ритуал: вскоре в комнате стал витать запах не только мела, но и лимона, и цейлонского чая.

Когда преподаватель наполнил восемь чашек – чаепитие у Фредерика было обязательным, мед поощрялся, но молоко и сахар можно было пронести лишь контрабандой, – он обернулся и сказал нам:

– С возвращением.

Он вручил первую чашку Мередит, которая передала ее Ричарду, тот доставил ее Джеймсу и так далее, пока она не оказалась у Рен. Фредерик повторил свои действия и через некоторое время у каждого из нас оказалось по чашке с блюдцем.

Как часто повторял Фредерик, пить чай из кружек – это все равно что дегустировать хорошее вино из чашек.

– Мне понравилось слушать вас вчера, и я с нетерпением жду возобновления работы в нынешнем семестре. – Он подмигнул нам, как маленький книжный Санта-Клаус. – Четвертый год. Год трагедии, – возвышенно произнес он. – Я не буду советовать вам относиться к данному жанру серьезнее, чем к комедии. На самом деле можно с уверенностью утверждать, что актер должен воспринимать комедию смертельно серьезно, иначе она будет не смешна для зрителя. Но об этом мы поговорим в другой раз.

Он взял с подноса последнюю чашку с блюдцем, осторожно отхлебнул немного чая и снова водрузил всю конструкцию на поднос. У Фредерика никогда не было письменного стола или кафедры: преподавая, он медленно расхаживал взад-вперед перед доской.

– В текущем году мы посвятим свое внимание трагическим пьесам Шекспира: их десять или одиннадцать, в зависимости от того, кого вы об этом спросите. Итак, кто перечислит хотя бы несколько из них? – Он приостановился, оглядев нас.

– «Гамлет», – ответил Джеймс, проявив привычное академическое рвение. – «Отелло», «Макбет», «Антоний и Клеопатра», «Ромео и Джульетта», «Лир», «Цезарь», «Тит Андроник»… «Троил и Крессида» – под вопросом.

– Да, – согласился Фредерик. – Почему под вопросом?

– «Троила и Крессиду» можно отнести к романтическим пьесам или даже к жанру черной комедии, – ответила Филиппа. – Сложная в постановке.

– Да. Прекрасно. А вы будете, как я и сказал, изучать трагедии Шекспира. Как вы думаете, что же все-таки будет присутствовать в программе нашего курса?

Словно в ответ на его вопрос я чихнул, и в воздухе повисла короткая пауза, после чего мы вновь продолжили обсуждать тему.

– Структура. – Ричард.

– Тема. – Александр.

– Воображение. – Рен.

– Конфликт внутренний и внешний. – Мередит.

– Судьба и свободная воля. – Я.

– Мораль. – Филиппа.

– Трагический герой. – Джеймс.

– Трагический злодей. – Ричард.

Фредерик вскинул руки, чтобы остановить нас.

– Хорошо, – сказал он. – Продолжим. Мы, конечно, коснемся каждого из вышеупомянутых произведений, включая «Троила и Крессиду», но, естественно, начнем с «Юлия Цезаря». Вопрос: почему «Цезаря» не рассматривают как историческую пьесу?

И снова первым ответил Джеймс:

– Потому что исторические пьесы относятся к истории Англии.

– Именно, – согласился Фредерик и принялся расхаживать туда-сюда.

Я шмыгнул носом, помешал чай ложечкой и откинулся на спинку стула, внимательно слушая.

– Стоит отметить, что большинство трагедий включают в себя некоторый элемент истории. То, что мы называем «историческими» пьесами, как и сказал Джеймс, в основном связаны с Англией и названы по именам английских монархов. Но почему еще? Что делает «Цезаря» подлинной трагедией?

Мои одногруппники обменялись вопросительными взглядами, придержав язык за зубами из нежелания первыми высказать гипотезу и ошибиться.

– Ну, – рискнул я, когда никто не отозвался, – к финалу почти все основные персонажи мертвы, но Рим еще не пал. – Я замолчал, мучительно пытаясь оформить мысль. – Я думаю, это больше о людях и меньше о политике. Конечно, и о политике тоже, но если сравнить пьесу хотя бы с «Генрихом Шестым», где герои просто сражаются за трон, то «Цезарь»… там раскрываются личности. Это трагедия о характерах и о том, что люди из себя представляли, а не только о том, кто стоит у власти. – Я пожал плечами и тупо уставился на Фредерика, не вполне уверенный, что мне удалось обосновать свою позицию.

– Да, я думаю, Оливер нащупал суть, – ответил он и лукаво улыбнулся. – Разрешите мне добавить кое-что еще. Что важнее: убийство Цезаря или убийство его ближайших друзей?

Это был не тот вопрос, на который требовался ответ, так что мы промолчали. Фредерик посмотрел на меня, и я с гордостью осознал, что подобное «отцовское» внимание обычно приберегалось для Джеймса. Я бросил взгляд на друга, ища в его глазах проблески зависти. Он легко, но ободряюще улыбнулся мне.

– Вот в чем состоит смысл трагедии, – сказал Фредерик.

Сцепив руки за спиной, он оглядел нас, и полуденное солнце засверкало на линзах его очков.

– Начнем? – Он повернулся к доске, взял с полки кусок мела и принялся писать. – Акт первый, сцена первая. Улица. Мы начинаем с трибунов и простолюдинов. Как думаете, что здесь такого важного? Сапожник соревнуется в остроумии с Флавием и Маруллом и, без сомнения, таким образом представляет нам героя-тирана…

Кто-то принялся копаться в сумке, чтобы найти блокнот и ручку, и, по мере того как Фредерик продолжал, мы записывали почти каждое слово преподавателя. Солнце согревало мне спину, а в лицо поднимался горьковато-сладкий запах черного чая. Я украдкой поглядывал на одногруппников, пока они писали, слушали и время от времени задавали вопросы, поражаясь тому, как мне повезло оказаться среди них. Я был своего рода нарушителем, всегда застенчиво наблюдавшим за остальными в надежде, что часть их потенциала передастся и мне.