Леший. Царь ледяной пустоши - Артур Гедеон

Крымов пожал плечами: мол, все возможно.

– А что вам не нравится, деточка? – спросил бодрый старик у девушки.

Она отчасти возмущенно заморгала:

– Вы можете человека вот так?!

– У нас нет времени рассусоливать, – объяснил ситуацию Антон Антонович. – Сомнительное для спокойной работы заведение, нестабильный пациент, общая нервная ситуация. И еще вы с дурацкими расспросами. К делу! Вы, Крымов, следите за тем, чтобы он не вырвался. Возможен прилив сил. Сейчас я буду превращать его в человека. Попытаюсь по крайней мере. Вопреки теории Дарвина ускорю эволюцию превращения обезьяны в человека.

– Я прослежу. Но с той девочкой получилось, – заметил Крымов. – Когда мы за доктором Фаустом гонялись.

– Та девочка свихнулась накануне, а этот кадр уже пять лет балдеет в таком вот обезьяньем состоянии. Если его мозги спеклись окончательно, то хрен что выйдет. – Низкорослый Долгополов встал на носочки и плюхнулся на кровать больного, глаза Коломойкина раскрылись в ужасе, словно старичок с пушистыми седыми волосами, расходившимися, как у клоуна, в стороны, и пенными бакенбардами собирался его придушить. – Но я постараюсь.

– Мне уже страшно, – тихонько сказала Кассандра.

– А вы отойдите, милая, на пять шагов. Я не шучу.

Кассандра послушно отступила.

– И не забудьте все заснять, – напомнил ей Антон Антонович. – Начинайте прямо сейчас.

– Точно! – вспомнила журналистка и вооружилась телефоном.

Долгополов тем временем потянулся к стянутому ремнями пациенту, тот взвизгнул и забился, звериным чутьем понимая, что ему конец, но тут старичок прихватил его виски цепкими лапками и сжал черепушку, в которой последние пять лет творилась всякая чертовщина. И тут что-то случилось – больной, выпучив на истязателя глаза, затих. Он еще несколько раз слабо дернулся, потом его глаза как будто остекленели и закатились.

– Он так у вас не помрет? – тихонько спросил Крымов.

– Тсс! – шикнул на него Антон Антонович.

– Понял.

– Коломойкин, Коломойкин, – грозно воззвал к больному Долгополов. – Ты слышишь меня? Где ты прячешься? Выходи ко мне! Откликнись! Подай знак, что слышишь меня! Коломойкин, подай знак!

На губах больного образовалась пена. Пузыри набухали и лопались.

– Подай знак, Коломойкин! Костя, сволочь, выходи на свет божий!

И вдруг больной хриплым низким голосом медиума сказал:

– Слышу тебя! Слышу!

– Мне страшно, – за спиной Долгополова повторила Кассандра. – И теперь по-настоящему.

– Тсс! – теперь уже приказал Андрей Крымов. – Снимай!

Долгополов продолжал:

– А теперь расскажи, Коломойкин, где и когда ты встретил своего степного бога? Своего кумира, своего повелителя!

– Повелитель, мой повелитель! – хрипло взвыл душевнобольной.

– Да! Он самый! Что прячется в кургане посреди Ледяной пустоши!

– Повелитель недоволен мной! – готов был заплакать пациент.

– Почему?

– Я хотел ограбить его!

– Знаю! Но он простил тебя.

– Простил?

– Да. Марагадон простил тебя!

– Марагадон, Марагадон! – услышав знакомое до боли имя, завыл Коломойкин. – Повелитель! Мой повелитель!

Крымов прошипел:

– Антон Антонович, хотелось бы потише, а то санитары сбегутся.

Кассандра с опаской оглянулась на двери. Но Долгополов только гневно зыркнул на коллегу:

– Тихо! – И вновь обратился к пациенту: – Где ты встретил его? Кто тебе рассказал о нем? Как и когда ты направился в его земли? Говори!

– Скажу, скажу, – пролепетал больной.

– Говори же!

Пациент сознавался неохотно, из него как будто клещами вытягивали слова. Но главное – он говорил. Экстрасенсорная сила Антона Антоновича была больше его страха.

– Ефимыч сказал мне: «За лесами, за долами, на мертвой земле, зовется она Ледяная пустошь, есть три горы – это три гнезда трех сыновей земли! Они давно выросли и разбрелись, но их сокровища, сокровища их матери, подаренные детям, все еще там! Так говорит старая легенда! Так мне бабка рассказывала, а ей – ее бабка, и так в глубины веков!»

– Хорошо, дальше.

– Боюсь, боюсь!

– Не бойся, Коломойкин, говори! А то кара тебе будет за твои проделки небесная!

– Его кара страшнее – повелителя Марагадона!

Антон Антонович еще сильнее сжал голову несчастного.

– Так считаешь?!

– Горячо, горячо!

– Знаю! Божья кара страшнее, тупая ты скотина, говори же, а то сейчас и сгоришь!

– Хорошо, скажу, скажу!.. И мы собрались с Ефимычем и поехали.

– Вдвоем?

– Был еще его племянник – Петюнька.

– Хорошо.

– Здоровый такой бугай…

– Бугай? Отлично! Дальше.

– Ефимыч сказал: «У тебя, Костя, большой опыт в земле рыться, а у Петюньки сил на десятерых. Ты ему скажешь: копай – он до середины земли дороет, до самого ада!» – «До ада не надо», – говорю. «Да как скажешь, кладоискатель!» И поехали мы, куда Ефимыч сказал.

– На чем ехали?

– На «уазике» его. Долго ехали, пока не остановились перед полями и степями, их проехали, а там и граница Ледяной пустоши начиналась. Ночью мы увидели три больших холма – три черных горы на фоне синего ночного горизонта. Звезды над нами светили в ту ночь – не забыть никогда! И золотились те курганы…

– Да ты поэт, Коломойкин, – заметил Антон Антонович. – Дальше, гробокопатель. Что было дальше?

– У меня металлоискатель был самый лучший. Достался он мне от одного немца. Тот хотел клад хана Тохтамыша отыскать, на том месте, где его Тамерлан разбил. А потом нас замели, полиция местная, погоня была. Немец тот и бросил свой металлоискатель и скрылся навсегда. А я с тем металлоискателем три дня в лесах скрывался – он потом много что мне принес. – Даже улыбка появилась на губах у недужного. – Было дело…

Антон Антонович обернулся на Крымова и подмигнул ему. Кассандра тоже подошла и теперь стояла в ногах у пристегнутого к кровати больного.

– Класс! – прошептала она. – Вот разговорился-то несчастный! День воспоминаний! Вы и впрямь маг и волшебник, Антон Антонович.

Долгополов кивнул:

– Хорошо, Коломойкин, чеши дальше.

– Кого чесать? – не понял тот.

– Историю чеши! Говори, что дальше было.

– А дальше я с тем металлоискателем все три кургана обошел и понял, что копать нужно средний, что живой он.

– Живой – это как?

– Что заходят в него и по сию пору.

– Ух ты!

– А еще я понял, где этот проход есть. Нашел его. И указал своим приятелям, будь они неладны. И тут Петюня взялся за дело – как экскаватор рыл. Махал и махал лопатой. Осень была – темнело рано, светлело поздно. За пару часов до рассвета лопата Петюни ударила во что-то твердое. Гулко так ударила. Это был камень и ржавое железо. Скоро Петюня выбил дверь, и мы прошли дальше. И тут наши фонари ударили светом в сокровище: там статуэток было – не счесть!