Леший. Царь ледяной пустоши - Артур Гедеон

– А трехголовые были?

– Всякие были. Я одну прихватил и в карман себе сунул. Глиняную. А потом и серебряную. И тоже в карман. Ефимыч и Петюнька тоже стали карманы фигурками набивать. И тут я как будто услышал: «Воры, тати, платить мне сторицей будете!» Я остановился. Но и Ефимыч с Петюнькой тоже остановились. «Слышали?» – спросил я. «Такое в курганах бывает, – ответил Ефимыч. – Слышал, читал». А Петюнька стал озираться и подвывать. И вдруг Ефимыч как зыркнет на меня: «А может, Костя, это ты нас запугиваешь?» – «Да с чего мне?» – «А с того, чтобы потом одному сюда прийти и порыться, а?» – «Совсем спятил, старый», – говорю. А голос в темноте вновь: «У меня шесть глаз! Грабите вы меня! Все вижу!» – «Кто ты?» – «Марагадон! – эхом ответил голос. – Царь Марагадон!»

– Шесть глаз это как? – не поняла Кассандра.

– Не догадываешься? – спросил у нее Крымов.

Долгополов отпустил голову несчастного кладоискателя, левую руку положил на темя, а правой рукой забрался в карман. И вытащил ту самую трехголовую статуэтку, что Суровцев украл у кладоискателя пять лет назад.

– Смотри, смотри, – повелительно сказал он.

И так нажал сверху на темя свихнувшегося Коломойкина, что тот вдруг ожил – глаза его вернулись на место, и он уставился на три обожженных в огне глиняных рыла.

– Марагадон! – выкрикнул он и отключился.

– Три головы – шесть глаз, – снимая сцену на телефон, поняла журналистка.

– Он концы не отдаст? – спросил Крымов.

– Разбудим, если что.

Долгополов спрятал фигурку обратно в карман.

– Мне его жалко, – пролепетала Кассандра.

– А не надо курганы рыть и могилы разворовывать. Не спать! – прорычал Антон Антонович. – Не спать! Ну?!

Коломойкин вновь открыл глаза, но ничего, кроме безумия и страха, в них не было. Долгополов вновь сжал его виски, и глаза бедняги опять закатились.

– Ты мне тут не придуривайся! Что дальше было? Ну, Коломойкин?!

– Дальше, – пробормотал тот. – Дальше…

– Да, именно так, что было дальше?

– А дальше было так…

– Ну? Ну?

– Ефимыч возьми и скажи: «Тьфу на вашего Марагадона! Петюня, прихвати лопатку и долбани Костю по голове» – «Чего?» – не понял я. «А чего слышал, Костя, дурья ты башка, – Ефимыч даже в лице изменился. – Неужто ты думал, мы тебя живым отпустим? Что делиться с тобой будем?» Тут и Петюня рассмеялся, да так, что я понял: конец мне пришел. А Петюня уже в этой тьме ко мне двинулся. И тут я взял и огрел фонарем Ефимыча, суку такую, по голове, а потом и толкнул его на Петюню. И поскакал назад – наружу! А сам думаю: выскочу я, а что дальше-то? Степь вокруг необъятная. Не скроешься. Не сбежишь никуда! И машина-то – Ефимыча. Ключ у него. Найдут и убьют! Выскочил я в самую ночь. Темнища! Оглянулся по сторонам и бросился бежать куда глаза глядят. Но бежал недолго. Потому что увидел, как идет ко мне в этой предутренней тьме высокий человек – призрак бестелесный. Без лица! Шел он грозно – надвигался тенью! А еще вижу, что голова его вроде как троится. То расходится, то сходится в одну. У левого голова с рогами, бычья вроде, средний мужик в шапке с бородой, а правый – не успел разглядеть. Я всего этого пока и не понял со страху, мало ли что в темноте привидится, но как закричал ему: «Спасите! Убивают! Там, в кургане, злодеи засели! Могилу расхищают! Меня сейчас убивать будут!» Что-то вроде того закричал.

Коломойкин осекся, словно вспоминая что-то очень страшное, о чем лучше было бы забыть вовсе. Кладоискателя затрясло даже, руки и ноги его напряглись, ремни буквально затрещали.

– Готовьтесь к худшему, Андрей Петрович, – предупредил младшего компаньона Долгополов. – Не ровен час выскочит! Тогда всех рвать будет. Как минимум – искусает.

– Кассандра, – выкрикнул Крымов. – Назад, быстро!

Журналистка бросилась к самой дальней стене. Но гробокопатель стал затихать, обхватившие его ремни ослабли.

– Тогда это и случилось, – пробормотал больной.

– Это – что? – вопросил Долгополов.

– Это! Оно! Чудо! Страшнее которого нет и не было!

А пациент клиники для душевнобольных хрипло продолжал:

– Остановился тот призрак. Человек-великан! И вдруг словно ветер захватил его, словно ураган закрутил…

– Молодцом, Коломойкин, дальше! – ободрил его жестокий и требовательный экстрасенс Антон Антонович Долгополов, работающий под псевдонимом «профессор Умнов». – Дальше, старатель!

– А может быть, это сам он был тем ураганом…

– Дальше, дальше!

– Человек-великан превратился в бурю! Трубой тот вихрь поднялся в небо. Земля затряслась у меня под ногами. А затем ураган стал стихать, вновь обретая черты человека. Но уже не призрака – другого!

– Какого другого? – заревел Антон Антонович. – Какого, Коломойкин?!

– Трехглавый великан рассыпался, – продолжал больной. – Из степного ветра и тьмы, стряхивая остатки урагана, вышел мужик в расстегнутом тулупе и шапке. Тот, что в серединке вроде как был. Он еще посох в руках держал.

– Мужичок в тулупе и шапке да с посохом? – поглядев на Крымова, вопросил Долгополов. – Надо же!

– Да, разве что высокий. Метра под два. И остановился передо мной. «Кто ты?» – спросил тогда я. «Имя мне Марагадон, – ответил он. – Хозяин этих степей, этой земли от края и до края. Шесть глаз у меня, шесть рук у меня и сила во мне всех ураганов и смерчей». И тут за моей спиной завопили убивцы – выдали себя. «Вон он, вон! – заорал Ефимыч. – Лопатой ему по башке дай, Петюнька! Да смотри, чтоб не убежал! Раза три долбани!» «Эти обижали тебя?» – спросил Марагадон. «Они!» – ответил я. И тут мужичок в тулупе и шапке как завыл-затрубил: «Ветер, ветер, мой слуга, забери этих псов нечестивых! Этих воров!» А я стоял – в землю врос – и не знал, куда смотреть, на человека тьмы или на подельников своих. «Развей их по полю!» И все же я оглянулся: Ефимыч и Петюня сами остановились как вкопанные. А потом налетел на них ветер, и взвыли они ранеными псами, но ветер в два счета порвал их на куски, превратив и Ефимыча, и Петюню в песок и пыль, и разнес по ночной степи. Только украденные из могилы фигурки и посыпались на землю. «Спасибо, – говорю, – Марагадон!» А он мне: «А сам ты что делал тут? Каким ветром тебя занесло?» А я стою и молчу. «Тоже рылся в моих закромах? – догадался он. – В моем доме?!» И спросил так страшно, что я понял: сейчас и меня разорвет и разнесет по кускам. Я не знал, что