Леший. Царь ледяной пустоши - Артур Гедеон

не утаишь. – Старик Брусникин время от времени перелистывал страницы и поглядывал в них. – А как утаить чудо? И вот однажды к нему пожаловал местный волжский магнат – купец Дормидонт Савелович Кабанов – и прижал Губина к стенке. Мол, продай мне рецепт бабки своей, дорого заплачу. Губин в отказ, а Кабанов, который границ своей власти не знал, угрожать ему стал. Мол, не продашь, отниму и оставлю без гроша. А то еще и погублю. Как тут быть? – хитро посмотрел на гостя профессор Брусникин.

– Хороша задачка, Андрон Серафимович.

– Как бы вы поступили, Андрюша?

– Даже думать о таком не хочу. Увольте. И как он выкрутился, Губин-то? Он же выкрутился?

– Еще бы! – рассмеялся старик. – Только сам бы он такого сделать не смог. Он вновь воззвал-взмолился к силам тайным земли: мол, ты, кто услышал меня и помог мне разбогатеть, дай совет, как отделаться от татя – Дормидонта Кабанова, отнять он хочет мое, тобою мне данное. И получил совет: «Найди у бабки своей зашитый в подушку с десятью серебряными рублями рецепт омоложения». Оказывается, был у бабки рецепт! Представляете, Андрей Петрович? Это помимо спрятанных ото всех десяти рублей. Но скажи так Кабанову: сам я пользовался уже собранными и высушенными травами, что мне от бабки достались, и они на исходе, а если что у тебя пойдет не так, не взыщи: все может случиться. И постареть человек может сразу, и помереть, или пронесет бедолагу и будет он дни и ночи коротать на горшке.

– Вот люди жили! – бросила проходившая мимо с тряпкой для уборки Люся. – Прямо анекдот! Как в сказке – сочинять ничего не надо.

Оказывается, она все слушала!

– Не перебивай, – строго одернул ее старик. – Так вот, Губин и говорит: «Отдам рецепт тебе, Дормидонт Савелович, за десять золотых червонцев». Кабанов был скуп, недоверчив, к тому же зол и гневлив, забрал рецепт, остатки сушеных трав и целебной воды, и хоть и через силу, но золото отдал. Уговор есть уговор. Целебную воду Кабанов продал, а затем сделал свою, по рецепту бабки Губина, а та вдруг заискрилась и запенилась, золотыми искрами пошла, как будто солнца в нее плеснули; сделал напиток и дал старому слуге испить. Тот выпил – и в пляс! Тут Кабанов-то сдуру и сам выпил. Не дождался исхода.

На этот раз Люся с той же тряпкой остановилась в дверях, сдула прядь волос со лба.

– Не могу такое пропустить, – объяснила она.

– Стой, стой, – кивнул ее дед. – Вначале Кабанову хорошо стало, даже помолодел он, тоже хотел заплясать, потом сделалось плохо, он скукожился и к полуночи того самого дня, когда он проклинал Губина, купец Кабанов отдал Богу душу. Или не Богу – кто его знает. Слугу его, плясуна, тоже потом околевшим в конюшне нашли. И тут уже пошел слух о великом целителе Ануфрии Даниловиче Губине. И о целителе, и об отравителе, если таковым судьба или нужда прикажут стать. Одним словом, и уважать его стали, и бояться. И только он, почувствовав силушку, развернулся, решив стать великим эскулапом земли Русской, – ведя пальцем по строкам, говорил Брусникин, – именно так написано в той летописи, которую я сейчас читаю, его колодец вдруг высох.

– Как это? – не удержался от вопроса Крымов.

– А вот так это – ушла вода. Целебная водица. Сгинула.

– Ничего себе.

Брусникин рассмеялся:

– Вода-то ушла, да колодец оказался необычным.

– Что значит необычным, Андрон Серафимович? Вы меня так изведете загадками.

– А-а, интересно?

– Очень!

– Вода-то ушла, но вниз открылась лестница.

– Какая еще лестница?

– Вдоль колодца – это если поглубже заглянуть. По спирали.

– Мне что, за новым тортиком бежать?

Слушая с улыбкой стариковские байки, Люся весело бросила:

– Ой, я согласна! Бегите за новым тортиком! Впрочем, простите, Андрей Петрович. Я и сама могу сходить, если денежку дадите.

– Люся, ну ты что? – осек ее старик. – И вообще, не отвлекай нас.

– Дам, еще как дам! – поймал на полуслове девушку Андрей. Он положил две купюры на стол. – В вашей кулинарии, с другой стороны дома. Купите, Люся, на этот раз с розочками тортик. Он был вторым на очереди.

– Ага, – девушка шустро прихватила деньги, – я ветерком. С розочками – я запомнила.

– Ну, если с розочками, – развел руками старик. – Тогда ясно.

– И шоколадку еще купите, Люся.

– Обязательно.

– А у тебя ничего не слипнется? – спросил профессор. – От сладкого-то?

– Не слипнется, – ответила та с улыбкой и легким укором: скажет ведь дед такое молодой девушке!

– Ну тогда беги, беги.

Люся обулась в коридоре и тотчас хлопнула дверью. Крымов был только рад избавиться от норовистой девушки – она отвлекала деда, а рассказ как раз становился все интереснее.

Брусникин обстоятельно объяснял:

– Ту лесенку Губин обнаружил, когда свечу в горшочке стал на веревке опускать, чтобы рассмотреть, как там и что. Мужик он был еще крепкий, вначале по веревочной лестнице спустился, а потом уже и на каменную площадку ступил. Никому ничего не сказал. И, обвязавшись веревками, осторожно двинулся вниз. И наконец оказался на дне этого колодца. «И куда же вода ушла? – думал Губин. – Просочилась ведь!» А потом и рычаг обнаружил – надавил, и часть каменной стены тихонько пошла вперед и открыла ему проход…

– Обалдеть, Андрон Серафимович, и что же он там нашел?

– Или кого? – хитро прищурился Брусникин.

– А он нашел именно кого?

– По всей видимости, Андрей Петрович. Далее рукопись прерывается – как видно, летописец просто не знал, что или кого обнаружил на дне колодца Губин, но зато он рассказал нам, как стал меняться купец. Месяц от месяца, год от года…

– И как же он стал меняться? Я давно не был так заинтригован, честное слово.

– Никто же не знал, что с ним приключилось. Где он был, что пережил. Никто не знал про колодец и про живую воду. Но все видели, как менялся лицом и телом купец Губин. Характером и голосом, повадками и поступками, запросами… – многозначительно добавил ученый старик.

Крымов прихватил последний кубик шоколадки и забросил в рот.

– С ума сойти – продолжайте.

– Губин стал самым волшебным образом преображаться. Он здоровел на глазах, физически, он ширился, и не жиром обрастал, как обжора, нет; он ширился фигурой, – худой старик Брусникин даже руки развел для пущей убедительности, – в плечах в том числе, как будто кости его росли; борода его стала огромной и плотной, как лопата, рыжей, почти рдяной, лицо его раздувалось, становилось мордой, так о нем написали, кто видел его преображение, изменились черты лица, мимика, голос – он становился грубым и низким.