Корсар. Наваждение - Петр Катериничев

Корсар сидел за стойкой бара, прихлебывая горячий грог из грубой глиняной кружки и пытаясь согреть о нее иззябшие руки. Пальцы, казалось, крючила судорога промозглого холода, и он не знал, сколько это длится: пять минут, десять, шестьдесят… Плечи потряхивало, как у больного малярией в суровом влажном климате Экваториальной Гвинеи… Впереди, прямо перед ним, смерчевыми водоворотами плясали ноябрьские вихри поздней осени… А потом – ритм музыки сменился и стал удаленно-грустным; с воем закружили осенние листья, а налетевший ветер бросал их охапками, засыпая… Что? Или – кого?

На паперти щербленной церкви,

Прожилкой черной по граниту

В багрянце листьев блики меркли —

Лежал чернец – чужой и битый.

Он был как будто не отсюда,

Он был как будто нелюдимый.

Пришел под вечер, веря в чудо,

В покой, здесь будто достижимый —

Лишь только стоит помолиться

И попросить усердно Бога…

Молитва длится, длится, длится,

А нищих много, много, много…

Зачем пришел? Здесь места нету!

Земля кругла – скользи, и – ходу!

Зима – семь месяцев до лета,

И ночь – семь сроков до исхода…

И вечность – не дает отсрочек —

Метель плетет свой первый росчерк…[23]

…И ветер вихрился у его ног ледяными лиственными водоворотами, и сиренево-фиолетовые блики, путающиеся в высоких перистых облаках, напоминали о скорой зиме и о том, что так уже было когда-то…

А потом – стало темно. По брусчатке площади, словно по вдруг опустевшим подмосткам, в затухающем фиолетовом свете носились клочья газет, колючий мусор поземки… Забытая кукла Петрушка застывше улыбалась раскрашенным лицом; синий колпачок с бубенчиками делал его похожим скорее на королевского шута или карточного джокера, чем на русскую игрушку; красная рубашка и синие атласные штанишки превратились в комок тряпья, и оттого улыбка Петрушки казалась бессмысленной и жутковатой в этом гаснущем мире… А потом не осталось ничего, кроме шума дождя…

А Корсар кусал губы, допил из кружки и все никак не мог согреться… Он промокнул чем-то влажное от слез лицо, поднял глаза… Бармен, похожий на румяный манекен из хорошего бутика, равномерно и равнодушно смотрел в ведомую ему даль, ритмично двигал челюстями, перемалывая «двойную свежесть», и с чувственным удовольствием протирал «скрипучий» фужер…

– «…а было это летом, в восемнадцатый год, убили Мишку в Питере с нагана…» – негромко неслось из динамиков, и Корсар вдруг, разом все вспомнил. Ну да. Восемнадцатый год. И он – уже минул или еще – нет?

…К ним тогда ворвались эти, искрошили приклады, но так и не смогли взломать сработанную из мореного дуба двустворчатую дверь, а потом – взорвали гранатой, предварительно сняв с нее металлическую осколочную рубашку…

Уж кем они себя мнили – ангелами мести или демонами тьмы? Кислый запах непрогоревшего пороха, терпкий от пережитого страха и затаенного полового желания запах пота, мятущиеся в кожаных тужурках и длиннополых шинелях фигурки…

И навстречу – огонь: яростный, кинжальный, несмолкаемый огонь, что переламывал их надвое, бросал на пол, дробил кости черепов, колен, бедер… Потом пистолетный грохот смолкал на мгновение, на пол с характерным стуком падали пустые обоймы, с щелчком – входили в пазы новые, и – грохот продолжался, пока не осталось ничего, кроме груды мертвых тел в неверном мерцающем свете так и стоявшей чуть в стороне свечи… В свете, вязнущем пороховым дымом.

– Пора, – скомандовал Корсар, опустив дымящиеся стволы пистолетов, сбежал по парадной лестнице, намеренно грохоча сапогами, вышел из подъезда, двумя выстрелами, слившимися в один, сшиб водителя с подручным.