Если бы мы были злодеями - М. Л. Рио

Лицо Ричарда преследовало меня всю оставшуюся неделю, но оно было далеко не единственным. Появились плакаты и с изображением Джеймса: он был в королевском синем, а лозунг внизу гласил «ДУША РИМА».

Выглядел Джеймс не столь пугающе, но так же впечатляюще, как и Ричард. В нем было что-то бесспорно благородное. Радовали и другие рекламные фотографии: снимки Александра и девочек. Колин, наш Лепид, и я тоже участвовали в фотосессии. Все эти плакаты вывесили в вестибюле Фабрики и напечатали в студенческой газете Деллехера. Кампус загудел в предвкушении предстоящей постановки.

В день премьеры в зале не было ни одного свободного места. О выпускниках Деллехера ходили легенды, и перспектива увидеть настоящее дарование – будь то актер, художник или музыкант, прежде, чем слава унесет его прочь, – привлекала не только наших студентов и преподавателей.

Левая часть зала была битком набита местными и иногородними завсегдатаями: шекспироведами, студентами из других штатов и обладателями сезонных билетов (мы знали, что весной лучшие места будут зарезервированы для группы агентов, приглашенных из Нью-Йорка посмотреть наши выступления). Даже балкон был переполнен.

Я смотрел в зал. Свет софитов выхватил из полумрака стайку возбужденных второкурсников, у которых наверняка головы кружились при мысли о том, что они впервые появятся на подмостках в профессиональном амплуа. Остальные, более опытные и менее взволнованные, ждали своего часа за кулисами.

Первые два акта пьеса шла по нарастающей, и каждая сцена была все более и более напряженной. В момент кульминации трагедии аудитория, казалось, затаила дыхание.

Сцена убийства была быстрой, жестокой и безобразной, и как только Брут приказал заговорщикам разойтись, я кинулся за кулисы. У меня жутко звенело в ушах.

– Твою мать! – Я бросился к тяжелым черным полотнищам слева от подмостков.

Кто-то схватил меня за плечи и помог уйти, чтобы зрители, сидевшие в первых трех рядах, не увидели меня. Мимо нас прошаркали второстепенные заговорщики, перешептываясь на обратном пути в гримерку.

До меня доносилась страстная речь Антония в защиту Цезаря, во время которой в зале воцарилась звенящая тишина.

Колин:

– «Прости ты мне, о горсть земли кровавой,

Что я с твоими мясниками ласков!

Развалина достойнейшего мужа,

Какой живал когда-либо в веках.

О горе тем, кто пролил эту кровь!»^[42]

Я на ощупь пробирался к стене, прижимая руку к ушной раковине. Кто-то опять развернул меня так, чтобы я не влетел лицом в стропы.

– Ты в порядке? – прошептал Александр. – Что случилось?

– Он заехал мне прямо по уху!

– Когда? – голос Джеймса.

– Когда я заколол его ножом, он повернулся и успел ударить меня локтем!

Я стиснул зубы и зажмурился. Боль пронзала череп, как железнодорожный костыль. Я взгромоздился на лебедку полетного устройства и наклонился, согнувшись вдвое.

Теплая ладонь легла мне на затылок – я не знал, чья именно.

– Это не постановочный удар, – сказал Александр.

– Конечно, мать его, нет, – прошипел Джеймс. – Дыши, Оливер.