Обязательно должна быть надежда - Сергей Протасов

Семь остановок на трамвае, десять минут пешком — и Эдуард Романович Свекольников с букетом роз, заботливо упакованных в несколько слоев оберточной бумаги, уже открывал дверь кабинета, отмеченную табличкой «Отдел социального обеспечения», на втором этаже районной управы.

Его стол, один из пяти находившихся в комнате, отличался от других идеальным порядком. Старенький монитор, клавиатура с мышью, телефон, ежедневник, стакан с авторучками — это все, что располагалось на его поверхности. Бесчисленные бумаги, с которыми приходилось работать, хранились разобранными в пронумерованных и подписанных папках в столе и на подоконнике. Свекольников любит порядок на рабочем месте и в делах.

Он набрал воды в трехлитровую банку, служившую рабочей вазой, развернул и подрезал цветы, опустил их в воду и установил банку на столе Маши.

Темно-бордовые, почти черные розы с блестящими выпуклыми каплями воды выглядели неестественно живыми и свежими среди офисного мертвого пространства, окруженного бесконечной белой, завывающей от натуги и холода зимой. Он наклонился, разглядывая прожилки лепестков, и уловил тонкий сладкий запах, источаемый нежными бутонами. Она придет и удивится цветам, не зная еще, кто их принес. Будет думать, забавно крутить головой и не догадается. Конечно, догадается! Эдуард улыбнулся, воображая ее растерянный вид и благодарную улыбку, когда она поймет, чьих это рук дело.

Он всегда приходил на работу раньше всех, грел чайник и готовил себе кофе. Усаживался, не спеша вынимал документы и принимался составлять в ежедневнике план своей работы на день. Пятнадцать-двадцать минут полной тишины и одиночества были самым любимым его временем. Эдик успевал настроиться, ощутить важность своей персоны и даже немножко помечтать.

«Съезди все-таки…» — крутилась в голове странная просьба матери. Он достал из нижнего ящика стола старую общую тетрадь, раскрыл на середине и взял цветную фотографию. На ней таращился маленький симпатичный мальчик с пластмассовым пистолетиком в руке, сидящий на коленях отца. Отец застыл с чайной ложкой, поднесенной к плотно сжатому рту смешного малыша. Они оба улыбались, дурачились, заметив, что их снимают. Эдуард с минуту внимательно рассматривал фото, близко поднеся к глазам и вглядываясь в каждую его деталь. Он точно помнил, как был счастлив тогда. Сейчас то давнишнее, но навсегда сохраненное в душе счастье казалось ему невыразимо огромным и ярким, наполнявшим его тело до последней клеточки, заливавшим каждый день детства. Теплота, забота, ощущение любви и безопасности, распространявшиеся на все бесконечное будущее. Жаль, что ничего этого сейчас нет и, скорее всего, уже никогда не будет. Никогда? Подкатили слезы, горло сдавил спазм, стало трудно дышать. За прошедшие с момента ухода отца одиннадцать лет он так и не смог привыкнуть к его постоянному отсутствию. Виделись они потом всего раза два или три, да и то вскользь. Почти не говорили. Эдуард не мог простить предательства, еще тогда подробно и многократно объясненного матерью. Не имеющее границ уважение, даже обожествление отца, словно повинуясь тумблеру переключателя в голове четырнадцатилетнего подростка, разом сменилось отвращением. Однако по мере взросления ненависть естественным образом стала уступать место любопытству. Все хорошее, накопленное за время совместной жизни и однажды вытесненное, постепенно возвращалось.

Один их разговор, один из последних и тогда не понятый, но позднее осмысленный, часто всплывал в памяти, побуждая к действию.

«Запомни, сынок, для того чтобы что-то получить и чего-то добиться, нужно всего лишь очень сильно захотеть, а если уж захотел, то что-то делать. Хоть что-нибудь, но обязательно делать, — отец держал сына за руку, но рассеянно смотрел то ли в сторону, то ли вглубь себя. — Это правило не знает исключений, поверь мне».

«Я очень-очень хочу!»

«Чего же?»

«Стать сильным, чтоб от меня ребята в школе отстали и больше не лезли», — голос мальчика дрогнул от нахлынувших обидных и унизительных воспоминаний.

«Ясно, — отец вздохнул. — И что ты делаешь, чтобы стать сильным?»

«Ничего пока. А что я могу?»

«Ну, не знаю. Тренироваться, может быть, качаться, набивать кулаки. Есть секции самбо, карате, бокса. Там учат постоять за себя и мальчишек, и девчонок. В конце концов, бегом можно заняться, тоже вариант».

«Надо подумать, — без энтузиазма протянул подросток. — Хорошая мысль».

«Согласен, неплохая».

Они замолчали, разговор расклеился. Эдик и сам знал, что нужно тренироваться, но ленился. Он ждал от отца какого-то невероятного совета, который позволит избавиться от назойливых одноклассников, не прикладывая особых усилий. Догадывался, конечно, что такого способа нет, но все-таки надеялся. «Легко ему говорить, — думал он. — Большой и сильный мужик, бывший боксер, никто к нему не пристанет, да и нет среди взрослых таких глупых отношений, как в школе».

«Ничего ты, сынок, не хочешь, — прервал паузу отец. В его голосе слышалось обидное разочарование, от которого подростка затрясло. — А жаль, в твоем возрасте все возможно, были бы желание, силы и время. Сил и времени у тебя с избытком, а вот желания…»

«Я хочу», — с вызовом возразил сын.

«Нет, не думаю. Если чего-то хочешь, но ничего для этого не предпринимаешь три дня, значит, не хочешь».

«Именно три дня?»

«Ну, примерно, плюс-минус день. Так я для себя установил — „Правило трех дней“. Главное — признаться, что на самом деле не хочешь, не тешить себя иллюзиями и идти дальше. Когда-нибудь ты поймешь, что из таких вот „хочу, но не могу себя заставить“ и составляется путь неудачника, всю жизнь ожидающего чуда и страдающего от зависти к тем, кто делает и добивается. Завистливый человек никогда не сможет простить окружающим своей несостоятельности. Правда, и здесь есть исключения».