Холодная песня прилива - Элизабет Хейнс

После душа мне полегчало, я немного приободрилась, хотя вещи по-прежнему валились из рук. На запястьях остались следы — бо́льшую часть ночи я провалялась, связанная, — а промывая волосы, я нащупала над ухом здоровую шишку. Я осторожно надавила на нее, но боль оказалась такой внезапной, острой, мучительной, что второй раз я экспериментировать не стала. Хорошо еще обошлось без кровопролития, без сломанных костей. Повезет, так Карлинг вообще ничего не заметит.

Сколько я пробыла в душе, не засекала, но, когда вышла, было уже совсем темно. Я ждала, чтобы на парковке вспыхнул свет, но света все не было. «Должен же он включиться?» — спрашивала я себя, стоя как раз под датчиком в кедах и штанах от спортивного костюма. Прошлой ночью, вероятно, кабель опять перерезали. Видимо, его резали каждую ночь и Кэм каждое утро его восстанавливал. Теперь ему надоело, и он оставил все как есть. Я пошла обратно к «Мести прилива», неуверенно переступая по колеблющемуся понтону.

На «Мести» горел свет. Я попыталась припомнить, в каком виде оставила ее, но безуспешно. Мозг превратился в вату.

Я спустилась в каюту и чуть не окочурилась: возле кухонной раковины стоял Карлинг и наливал воду в чайник.

— Черт! — сказала я. — Чуть инфаркт не приключился.

— Запирай, когда уходишь с лодки.

— Я только в душ выскочила.

Он подошел ко мне, обнял обеими руками. Тело отозвалось болью, и в то же время стало приятно. Он еще и поцеловал меня — неловко, это не было похоже на тот наш первый поцелуй.

Мелькнула и исчезла мысль о Дилане.

— Все нормально? — настойчиво спросил он, лицо выражало тревогу.

— Я все еще чуточку пьяна, — призналась я, словно к этому все и сводилось. — Извини. Мне было хреново, и я решила: напьюсь и пусть весь мир провалится в тартарары.

На столе в нише дожидался большой бумажный пакет, а внутри — две упаковки жареной картошки. Я достала из кухонных шкафчиков соус, соль и уксус.

— Я еще выпивки принес, — сказал Карлинг. — Подумал, может, у тебя заканчивается.

Две бутылки вина, красного и белого. Соблазнительно. Я улыбнулась ему — лучшей моей пьяной улыбкой.

— Открой, — попросила я, протягивая ему штопор. — Я уже не помню как.

Лишь принявшись за еду, я почувствовала, как голодна. Я съела все подчистую, выскребла даже остатки соуса с бумаги. Карлинг со своей порцией расправлялся не столь поспешно, а вино прихлебывал так изящно, будто сидел в ресторанном зале, а не в закутке полуотремонтированной старой баржи на Медуэе.

— Так, — произнес он наконец. — Почему тебе стало хреново?

Я пожала плечами. Хмель развеялся, но я все еще чувствовала близость слез, они могли хлынуть в любой момент.

— Да просто мне было одиноко, только и всего. Не стоит меня жалеть. Мне редко бывает одиноко, но вот сегодня так случилось.

— Но теперь уже лучше? Разделим одиночество на двоих?

— Хорошее предложение. Почему у тебя грустный вид? — чуть позже спросила я.

Он засмеялся невесело и подлил мне вина:

— Не грустный. Просто старею.

— Ты еще молод.

— Старше тебя.

— И что с того?

— Ну, вот сегодня я чувствую себя старым. И это неплохой предлог для того, чтобы напиться.

Я улыбнулась ему: впервые мне было по-настоящему хорошо с ним.

— Надо бы что-то покрепче, — заметила я.

— Угадала, — откликнулся он и достал из сумки (я только сейчас заметила ее на трапе, ведущем в рубку) бутылку водки. — Надеюсь, ты это пьешь.

— Черт возьми! — ответила я. — Лишь бы не денатурат.

С этой минуты все у нас с ним пошло веселее, мы пили рюмку за рюмкой, по радио передавали джаз, который нам обоим не слишком-то пришелся по вкусу, и каждый раз, когда один из нас кривил рожу, заслышав негармоничную ноту, мы это дело запивали. Так мы становились все пьянее и пьянее.

Сумка с вещами и бутылка водки подсказали мне, что Карлинг решил остаться на ночь, а судя по количеству потребляемой водки, не собирался спозаранку на работу. И как только эта мысль просочилась в мой бедный мозг, я позволила себе расслабиться — хотя бы на один вечер.

Сегодня ночью на баржу никто не полезет.

По крайней мере до утра клад Дилана в безопасности.