Моя сестра Роза - Джастин Ларбалестьер

– Че, никогда не богохульствуй при моих матерях. Я серьезно. Они будут не слишком высокого о тебе мнения, если услышат, что ты ругаешься. Но если ты будешь поминать имя Господа всуе, они спишут тебя со всех счетов. Навсегда.

– Нельзя было говорить «господи»?

Соджорнер кивает:

– У мамы Ди есть сан. Ты слышал ее проповедь. Она всерьез относится к богохульству.

Я не знаю, что сказать. «Господи» и «боже» – слова, которые я использую, когда пытаюсь не выругаться в присутствии кого‐то, кого может обидеть ругань. Я всегда воспринимал эти слова как наиболее мягкие из всех, что может сказать человек, когда ему хочется ругнуться. Наряду с «черт», «блин», «дерьмо» и «тьфу ты».

– То есть ты не ругаешься? – Я вдруг понимаю, что ни разу не слышал, чтобы она сказала что‐нибудь посильнее, чем «дерьмо».

Она мотает головой и бежит вперед.

Я догоняю.

– Никогда не встречал человека, который бы не ругался.

– Серьезно?

Я пытаюсь вспомнить хоть кого‐нибудь. Даже мои бабушки любят крепко выразиться.

– Серьезно. Похоже, австралийцы много ругаются. Никогда не задумывался об этом.

– Ясно. Не выражайся при моих матерях.

– Постараюсь, – говорю я.

– Не богохульствуй при них. Я серьезно.

– Не буду.

– Но ведь твоя сестра не ругается? Я ни разу не слышала.

– Ругается. – Мне одновременно страшно хочется и страшно не хочется спросить, как Роза ведет себя на занятиях по Библии. Роза занимает слишком много места в моей жизни.

– Ого. Похоже, что вы, австралийцы, сплошь сквернословы и богохульники. – Она смеется и бежит еще быстрее.

Я не отстаю. Мы молча бежим на север. Дорожка сужается. Парк и река пропадают, нас зажимает между домами и магистралью. Дорожка такая узкая, что места на ней хватает только для двух человек. Если кто‐то решит нас обогнать или побежит навстречу, нам придется его пропустить, пристроившись друг за другом. Я слышу каждый ее вдох. Я чувствую запах ее пота. Я хочу ее поцеловать. Я хотел целовать других девушек. Я целовал других девушек. Я никогда никого не хотел поцеловать так же сильно, как хочу поцеловать Соджорнер.

Ее губы. Я изо всех сил пытаюсь не смотреть на них. Верхняя и нижняя губа почти одинаковые, нижняя лишь чуть‐чуть полнее. Мне так хочется коснуться ямки над ее верхней губой: мне кажется, она просто создана для моего пальца. В ней собираются капельки пота. Я представляю, как слизну пот, как мой язык коснется ее губ, проскользнет между ними. Я оступаюсь на ровном месте.

– Черт!

Я едва не падаю и лишь через пару неловких шагов восстанавливаю равновесие. Соджорнер оборачивается ко мне:

– Все нормально?

Я киваю, подстраиваясь под ее ритм.

– Дорожка скоро закончится.

– Правда? – Я краснею, потому что думал только о ее губах. Я знаю, что она об этом не догадывается. Я весь в поту. На улице темно. Огни Манхэттена имеют странный оранжевый оттенок.

– Можем развернуться. Добежим до самого конца на юге и повернем на Гудзон.

– Давай, – соглашаюсь я.

Мы разворачиваемся.

– Я еще не готова к встрече с мамами.

– Я еще не готов видеть родоков.

– Ты их так называешь? Это что, австралийское словечко?

– Не-а. Наше с Розой словечко.

– Вы с ней близки?

– Наверное. – Я не хочу говорить о Розе. – У тебя есть братья или сестры?

– Нет. Только миллион кузин и кузенов.

– У меня тоже. Не миллион, но порядочно.

Мы бежим дальше. Наши стопы одновременно отталкиваются от земли. Вскоре мы вновь выбегаем к Ист-Ривер.

– Вместе бегать гораздо веселее. Не люблю бегать.

Соджорнер смеется:

– Я тоже. Но Дайдо заставляет. Хорошая кардионагрузка. Помогает выдержать на ринге больше трех раундов.

– Ясно. Но бог мой, как же это скучно.

– Если ты намерен перестать, может, сначала попробуешь не богохульствовать при мне?

– О черт. Прости.

Она смеется.

– Давай проверим, сколько ты можешь не ругаться. – Она смотрит на часы.

– Засекаешь время?

– Ага.

– Пари?

– Ого. Мало того что австралийцы сквернословят, они еще и азартные? Неудивительно, что ты не христианин.

– В Библии ничего не сказано про пари и азартные игры.

– Откуда ты знаешь?

– Я читал Библию. То, что я не верю в Бога, еще не значит, что я ее не читал. Я и Коран читал.

– Ну и ну.

– Мне нравится узнавать новое.

– Библия осуждает любовь к деньгам. Азарт связан с любовью к деньгам. Так что она опосредованно осуждает пари и азартные игры.

– Но ведь азартные игры изобрели не вчера. Они вполне могли попасть в список запретов. Получается, их не считали чем‐то ужасным.

– Может быть. Но они разрушают жизни.

– Я не предлагал пари на деньги.

Она взвинчивает темп. Я не отстаю, но мне уже нелегко.

– Пытаешься оторваться?

Она бежит еще быстрее. Я ускоряюсь и обгоняю ее. Мы продолжаем обгонять друг друга, пока не оказываемся по другую сторону острова, у Гудзона. В его темной воде отражается куда больше огней, чем в Ист-Ривер. У меня горят ноги, легкие едва справляются с нагрузкой, но я лучше умру, чем остановлюсь первым.

На дорожке куда больше людей. Бегунов мало, в основном гуляющие. В воду уходят длинные причалы, на них сидят люди. Мне больше понравилось у Ист-Ривер, там темнее и спокойнее. Мне тяжело дышать. Уверен, и ей тоже. Я ничего не слышу из‐за своего прерывистого дыхания. Я не знаю, как далеко на север уходит дорожка. Я бегу в темпе Соджорнер. Она не ускорялась уже пару причалов. Кажется, она сбавляет темп. Я так не бегал лет сто.

– Сид! Сид!

Соджорнер не сбавляет шаг. Нас догоняет красивый темнокожий парень.

– Сид! – снова окликает он и касается ее плеча.

Соджорнер останавливается. Я тоже останавливаюсь, наклоняюсь вперед, упираю руки в бедра, пытаюсь отдышаться.

– У тебя скоро бой или что? Поздновато для бега. Что за белый парень?

Соджорнер тоже пытается отдышаться. Она поднимает руку, словно просит дать ей минутку. Я достаю из рюкзака фляжку с водой, делаю большой глоток, передаю ее Соджорнер. Выпрямляюсь, протягиваю парню кулак: