Здесь покоится Дэниел Тейт - Кристин Террилл

Агент Уиллз увел меня для беседы к себе в кабинет. Ему было за шестьдесят – хмурый седеющий мужчина, который вошел в комнату, хромая, – я готов был поспорить, что это у него после ранения, может, в ФБР, а может, в армии. Я окинул беглым взглядом две фотографии в рамках у него на столе: они были повернуты так, что я мог разглядеть. Семейное фото в студии с парой детей и парой внуков и трое мужчин в камуфляже в охотничьем лабазе. Разыгрывать ранимость и эмоциональность с Уиллзом не имело смысла, это не Гамильтон. Ему станет неловко, и он начнет искать дыры в моей истории, чтобы дистанцироваться от нее. Поэтому с Уиллзом я изображал из себя крутого парня. Дэнни Тейта не сломало то, что с ним случилось, он злился и стыдился, когда из него делали жертву.

Когда Уиллз спросил: «Что мы можем для тебя сделать, Дэнни?», я посмотрел ему в глаза и ответил: «Можете поймать этих ублюдков и убить». И Уиллз кивнул.

Когда мы закончили, Уиллз хлопнул меня двумя руками по плечам и сказал, что я храбрый парень, черт побери, а тем сукиным детям это с рук не сойдет. Потом он передал меня следующему.

Сотрудник номер три представился как Шон Грейвз, и я догадался еще раньше, чем он сказал мне, – по тому, как он пожал мне руку, и по умиротворяющему тону, когда он предложил называть его Шоном, – что он психолог.

Этот орешек будет покрепче.

Шон отвел меня в другую комнату – с кожаной кушеткой, креслом и фикусом, с которого не мешало бы стереть пыль.

– Итак, Дэнни… не возражаешь, если я буду называть тебя Дэнни? – спросил он.

– Меня все так называют, – сказал я.

Улыбка у него была какая-то колючая.

– Я ведь не об этом спросил.

Вот зараза.

– Пусть будет Дэнни, – сказал я.

– Ну ладно, значит, так и буду тебя называть. Прежде всего хочу, чтобы ты знал – я здесь не как представитель правоохранительных органов. Сотрудники просто попросили меня с тобой поговорить и узнать, как у тебя дела.

– Так вы не из ФБР? – спросил я.

– Я консультант, – сказал он. – Не хочешь рассказать мне немного, как идут дела с тех пор, как ты вернулся домой?

Шона я не мог с ходу расколоть. Это был молодой парень, может, лет тридцати с небольшим. Обручального кольца на руке не было. Костюм у него был получше, чем у большинства ФБРовцев – ему-то не приходилось тянуть на федеральную зарплату, – но тоже ничего особенного. Выражение лица приятное, но безучастное, и все время одно и то же. Это была маска, такая же неподвижная, как те пластиковые маски, что ребятишки надевают на Хеллоуин, и почти такая же безжизненная. Он был умен, наблюдателен, но во всем остальном оставался загадкой. Не зная, кто он, я не мог определить, кем мне с ним нужно быть, и от этого делалось тревожно.

– Все нормально, – сказал я. Я не знал, какую роль играть, и решил не играть никакой. Что-то подсказывало мне, что мое актерство Шон все равно разоблачит. – Поначалу было нелегко, но хорошо снова быть дома.

Шон только кивнул.

– А что было нелегко?

– Ну, ко многому пришлось привыкать. Даже самые обычные вещи кажутся совсем новыми, понимаете?

– А какие у тебя отношения с родными? – спросил он.

Я вспомнил Миа – как она бросается ко мне в объятия без малейших сомнений, что я ее подхвачу. Николаса – как он смотрит на меня с другого конца многолюдного школьного двора. Лекс – как она старается впихнуть в меня вторую порцию еды и ерошит мне волосы, проходя мимо моего стула. Джессику – как она, запинаясь, расспрашивает меня о школе, Патрика – как он смеется над моими жалкими попытками переключить скорость у «Ягура», когда учит водить на какой-то заброшенной парковке. Это была лучшая семья в моей жизни – и все это полная, полная лажа.

– Они хорошие, – сказал я. – Все так стараются меня поддержать, и…

– Тут я тебя прерву, Дэнни, – сказал Шон. – Давай попробуем сначала, только теперь скажи мне, что ты по-настоящему чувствуешь, а не то, что ты, как тебе кажется, должен чувствовать.

А, чтоб тебя.

Этот парень свое дело знает. У меня нет выбора – придется отвечать честно, насколько возможно, если я не хочу вызвать новые подозрения.

– Я… это тяжело, – сказал я. – Они стараются поддержать, это правда, но я знаю, что я уже не тот, каким был в детстве. Как будто… иногда мы как будто почти чужие.

– Это и правда трудно, – сказал Шон.

– Да…

– Но? – подтолкнул он. – Мне показалось, ты еще что-то хотел сказать.

Я проглотил настоящий комок, внезапно застрявший в горле.

– Но… я люблю их. И хочу, чтобы они любили меня, а не хотели, чтобы я стал тем мальчиком, который пропал шесть лет назад. Я хочу, чтобы они узнали меня настоящего, такого, какой я сейчас.

– Ты изменился, – сказал Шон.

– Да. – Я потер лоб ладонью. – Да, изменился.

Это был лучший спектакль в моей жизни, потому что я в кои-то веки сказал правду.

* * *

Моралес пришла за мной после беседы с доктором Шоном. Сказала, что они закончили. Патрик ждет меня в приемной, мы можем ехать домой. Она проводила меня до дверей.

– Извини, что пришлось тебя снова вызывать, – сказала она. – Я знаю, тебе наверняка нелегко заново переживать все это.

– Я думал, ради этого все и затеяли.

Она как будто слегка растерялась, и меня это порадовало.

– Прошу прощения?

– Ну, меня же сюда опять привезли, потому что вы хотели посмотреть, как я буду реагировать на стресс, да? – сказал я. – Изменится ли что-то в моей истории?

Она медленно улыбнулась.

– Ну, никогда не знаешь, какой прием или новый подход поможет продвинуться вперед, а мы именно этого и добиваемся.

– Я понимаю, – сказал я.

– Я так и думала, что ты поймешь. Ты очень умный молодой человек. Очень проницательный.

Моралес открыла передо мной дверь в приемную. Патрик ждал.

– Жизнь научила, – сказал я, и мы с Патриком ушли.

* * *

Патрик повез меня домой. Когда я спросил, о чем Моралес его расспрашивала, он ответил уклончиво:

– Ни о чем особенном. Ты есть хочешь?

* * *

Я сказал, что не хочу, и Патрик высадил меня у дома. Сказал, что рано утром у него допрос свидетеля, к которому он хочет подготовиться, и попросил передать всем привет. Его фары скрылись вдалеке, не успел я еще до двери дойти.

Оставшись один, я глубоко вздохнул и наконец позволил себе улыбнуться. Я справился. Может, у Моралес и остались какие-то подозрения, но я прошел четыре допроса в ФБР, и у них на меня ничего нет. Может быть, теперь они от меня отстанут, а значит, я здесь в безопасности, насколько для меня это вообще возможно.