Ведьмин день - Эдуард Веркин

– Я тоже арбалет однажды сделал, – сообщил Корзун. – Одному парню ухо прострелил, у меня сразу отобрали. Хорошая была машина, с тридцати шагов… Что это? Опять звонят… Каждый день звонить принялись…

– Звон отгоняет нечистую силу, – заметил Малина. – Раньше, если в деревне упырь появлялся, его звоном отваживали.

– А я сказку читал, – сказал Борев, – про то, как в одной деревне появился вампир. И давай людишек чикать. Что ни день – то труп. А они давай в колокола по ночам звонить, чтобы отпугнуть. Но не помогает – сколько ни звонят, а трупы всё равно появляются. Так и шло. И два человека всего осталось – звонарь и его напарник. И вот в последнюю ночь напарник всё равно полез на колокольню звонить. Звонит и звонит, а потом и видит – стоит под колокольней звонарь, вверх смотрит и губы утирает.

– А почему же он звона не испугался? – спросил Корзун.

– Он же звонарь был, – ответил Борев. – Глухой, как полено. Как эта девчонка. Для него все эти звоны – звони не звони, всё равно ничего не слышит.

– Ну и что, сожрал он своего напарника? – поинтересовался Малина.

– Сожрал, – вздохнул Борев.

На колокольне звонили и звонили.

– А я вот один ужастик видел, – подал голос Малина. – Страшный, до жути. Так там весь страх наводится вообще очень просто – там через равные промежутки времени слышится удар колокола. Сначала ничего, а потом страшнее, страшнее и в конце уже вообще ужас какой-то…

Звон стал громче. Бореву начало казаться, что этот звон вызывает в его голове мелкие болезненные вздрагивания.

– А почему они назад не вернулись? – спросил Борев, чтобы отвлечься от головных болей. – К двери? Подождали бы там. Два дня не так уж и долго…

Новенький ничего не ответил.

– Тут вот ещё что. – Борев цокнул языком. – Эта девчонка всё описывает так спокойно, будто это не с ней всё происходило.

– Балда, – возразил Корзун. – Она ведь всё потом уже записала, когда уже всё кончилось. А если бы она всё прямо так описывала, как чувствовала, то тут бы один вопль был. Рёв, как в тех коридорах. Правильно я говорю?

Новенький пожал плечами. Он лежал в своём гамаке, положив тетрадь на лицо, отчего лица не было видно, одно чёрное пятно. Казалось, что тетрадь облепила его голову своими лапами.

– Знаете, – сказал Борев. – Я сегодня эту собаку видел. Ту, что выла тогда. Она сдохла. Возле мусорных ящиков валяется.

– Вот потому и сдохла, что выла. – Корзун стал поудобнее устраиваться в гамаке. – Это она сама на себя выла… Тут вообще собак много бродячих. Там, на севере…

– И откуда ты всё это знаешь-то? – недоверчиво перебил Малина. – Всякой фигни про эти места?

– С пацанами здешними общаться надо, – гордо сказал Корзун. – Они много чего могут порассказать… Тут, на севере, в лесу раньше была база военная, они там собак каких-то выращивали особых. Овчарок Кауфмана. Так вот, там была база, а потом, когда начались перемены, эти овчарки разбежались и вырезали две деревни. Их перестреляли с вертолётов, но не всех… Так до сих пор тут и бродят… Иногда и сюда заходят… Но это уже не совсем те собаки, какие раньше, другие…

Звон оборвался, и Корзун замолчал.

– Загрызли звонаря-то, – вздохнул Борев.

– Новенький, – позвал Корзун. – Давай продолжай.

– Хорошо, – ответил новенький. – Хорошо.

«Стены орали. Громко. В вопле слышалась боль, ярость, будто попала в пресс огромная, размером с собаку, крыса. Этот вопль чувствовала даже я. Не ушами, а как бы кожей. Мы стояли у стены. Я ждала, что сейчас из коридора выскочит что-нибудь зубастое и примется за нас серьёзно, но вопль неожиданно оборвался. Свет зажёгся.