На краю бездны - Бернар Миньер

Она открыла глаза и увидела неподвижный силуэт. Поморгала и снова вгляделась. Он стоял перед ней, уже без капюшона, и улыбался. Она сразу его узнала. Раньше надо было об этом подумать. Конечно, это было логично. И ей стало еще страшнее. Ей хотелось заговорить, сказать ему что-то такое, что могло бы разбудить крошечные остатки человечности, которые еще теплились в нем, но обнаружила, что во рту у нее кляп.

Он стоял, не двигаясь, и с улыбкой смотрел на нее. Против света черты его лица было трудно разглядеть: на нее были направлены две мощные лампы, которые слепили и заставляли все время моргать. Ее раздели догола и привязали к стулу. Но голому телу не было холодно. Стояла душная ночь – и особенно душно было в этом тесном, нагретом за день металлическом пространстве, провонявшем пылью, потом и смертью – и пот ручьями струился по ее телу, сбегал с грудей и бедер, заливал затылок, живот, подмышки, склеивал волосы.

Вся в поту, то и дело вздрагивая, она пристально разглядывала его слезящимися, полными ужаса глазами поверх торчащего изо рта кляпа – и заметила, что он надел перчатки. Не обыкновенные, а толстые, широкие, укрепленные перчатки для работы в саду. Он зашел ей за спину и пропал из поля зрения. Она не слышала никаких звуков, кроме его тяжелого дыхания за спиной, и от этого ей стало еще страшнее. Что он там делал? Должно быть, что-то тащил, потому что послышался противный звук скрежета металла о металл. Пронзительный звук, раздиравший барабанные перепонки. Он снова появился в поле зрения, таща по полу минивэна моток колючей проволоки и начиная его понемногу разматывать. Ее охватила паника, сердце вдруг словно разбухло, и ей показалось, что оно вот-вот лопнет. Она принялась извиваться и вертеться на стуле, изо всех сил натягивая клейкую ленту, которой были примотаны ее руки и ноги, и попыталась что-то крикнуть сквозь кляп, но у нее получилось только:

– Ммммггрррммм…

Он поднял голову, и то, что она прочла в его глазах, ужаснуло ее еще больше. Он выпрямился и вытянул руки с развернутой проволокой, покрытой острыми, как бритвы, колючками. Когда эти стальные бритвы вошли ей в тело, терзая, рассекая и вгрызаясь в него, она решила, что сейчас умрет. Сразу… Она раскрыла рот, чтобы закричать, но крик застрял в горле. Плоть разрывалась, раскрывалась… И она потеряла сознание.

* * *

Очнулась она от боли. Каждый нерв будто пронизывал греческий огонь. Жидкость, которая текла по ее груди, была не потом. Слезы застилали ей глаза, но она успела разглядеть, что теперь у него в руках появилось нечто другое: длинная, сверкающая стальная спица, очень тонкая и очень острая. Она снова подняла глаза, чтобы увидеть выражение его лица. Он улыбался всеми своими белоснежными зубами, глаза сверкали пугающим светом. В существе, которое стояло перед ней, уже не оставалось ничего человеческого. Это было просто существо, потерявшая над собой контроль извращенная, взбесившаяся тварь…

И она стала молиться, чтобы умереть как можно скорее.

* * *

Она была в агонии. Сознание теплилось еле живым огоньком, то затухая, то слабо разгораясь вновь. Боль была повсюду. Она еле дышала сквозь кляп, пропитавшийся слюной, рвотой и кровью. Ее тело было одной сплошной раной. Изрезанное, изодранное, синее от кровоподтеков, изрубленное и искусанное. Время от времени тошнота подкатывала к горлу, и она заходилась кашлем. Но больше не стонала и не пыталась ни о чем умолять. На это не было сил.

Он чувствовал себя прекрасно: сновал взад и вперед, вертелся, пританцовывал. А ей хотелось пить. Ей отчаянно хотелось пить. Несмотря ни на что, кровь толчками пробивалась по сосудам, горло горело и болело от сухости. Вдруг он снова появился, и в руках у него была ивовая корзинка. Он сразу поставил корзинку на пол рядом с ней и запустил туда руку в перчатке. Когда он подошел, в руке у него что-то брыкалось и извивалось. Она увидела хвост змеи и маленькие, блестящие круглые глаза. «Ну и хорошо, – пронеслось в ее усталом мозгу, – пусть все скорее кончится…»

Это было единственное, чего ей сейчас хотелось.