Матери - Жереми Фель

Как только полицейские уехали, он взял мобильный телефон матери, лежавший на кухонном столе, поднялся в ее комнату, сложил две пары брюк, рубашки, нижнее белье, косметичку и медицинскую карту Синди, находившуюся там, где Норма хранила все свои бумаги.

Закрыв дверь в кухню, Грэм вышел через парадную дверь и так же запер ее на ключ.

Решив перевести дух перед отъездом, он сел на крыльце и закурил.

Куда же, черт возьми, запропастился Томми? Он с трудом мог представить, что тот целых три дня где-то слонялся в полном одиночестве. Похоже, мать наврала ему и насчет брата – она, должно быть, спрятала его где-нибудь, решив подождать, пока все не уляжется.

С такой, как она, ничего нельзя знать наверняка.

Грэм вспомнил, как десять лет назад она вырвала у него обещание, что он будет всегда заботиться о младшем брате. Они тогда стояли на этом самом крыльце, а Томми играл с машинками в траве. Это было на третий день после того, как Харлана пристрелил какой-то охотник. Грэм навсегда запомнил тон, каким говорила мать: она словно боялась, что ее тоже убьют. Он воспринял свою роль всерьез и потом не раз дрался на школьном дворе с теми, кто потехи ради задирал Томми. Он уже сбился со счету, сколько раз брал брата с собой поиграть в саду, в то время как тот все чаще предпочитал закрывался в своей новой комнате; сколько раз приходил к нему среди ночи, услышав, как он кричит, и лежал рядышком с ним до тех пор, пока он снова не засыпал.

Ее изнасиловали.

Грэм никак не мог в это поверить. Однако это все объясняло. Реакцию матери, бегство Томми, поведение Хейли.

Он вспомнил, как зашел в комнату к Томми, чтобы выкурить с ним косячок и поговорить про Хейли.

Неужели и на нем лежит доля ответственности?

Он не ведал, что творил.

Грэм вздрогнул, почувствовав порыв теплого ветра, насыщенного едким запахом земли. Понимая, что пора возвращаться в Эмпорию, он подошел к машине и бросил сумку с вещами матери на пассажирское сиденье. Потом тронулся с места и задним ходом выехал с участка.

Выйдя из машины, чтобы закрыть ворота, он увидел приближавшийся велосипед: это была их соседка – миссис Брюэр. Она остановилась на обочине; на ней было платье в цветочек.

– Здравствуй, Грэм, – сказала она, слегка задыхаясь, потому что слишком усердно налегала на педали, отчего лицо у нее покраснело. – Я хотела проведать твою мать, она дома?

– Нет, в доме вообще никого нет.

– А когда она вернется? Знаешь?

– Понятия не имею, – повернувшись к ней, ответил Грэм с чуть заметным раздражением.

– Я недавно проезжала мимо и видела у вашего дома полицейские машины – надеюсь, ничего страшного не случилось?

Стало быть, потому она и решила нанести визит вежливости. Маленькая стервятница, падкая на запах крови.

– Все хорошо, ничего не случилось.

– Значит, у вас все в порядке? Ты уверен? – допытывалась она, утирая лоб рукой.

– Да, но, даже окажись по-другому, я вовсе не обязан был бы вам докладывать.

Миссис Брюэр удивилась и состроила недовольную гримасу.

Грэм был не дурак. Ей просто нечем было заняться, вот она от скуки и решила выведать, почему две полицейские машины оказались рядом с домом, где проживало их скромное семейство. Она уже была готова кликнуть всех местных домохозяюшек, если бы разнюхала что-нибудь эдакое.

Грэм открыл дверцу и сел за руль.

А миссис Брюэр так и стояла, держась за велосипед и воззрившись на Грэма с недовольным видом: вероятно, она сочла его грубияном, поскольку, по ее разумению, он обошелся с ней крайне неучтиво, оставив с носом.

– Что ж, передай матери, что я заезжала и что вечерком ей позвоню, ладно?

– Само собой, – сказал Грэм, включая зажигание.

Пусть себе названивает, ей все равно никто не ответит.

Соседка с досадой поправила волосы, вцепилась в руль велосипеда и, взглянув напоследок на их дом, покатила восвояси.

Грэм наблюдал за ней в зеркало заднего вида, понимая, что лишь немного отсрочил неизбежное: ведь рано или поздно она все равно разнюхает то, что он пытался от нее скрыть.

Она была всего лишь первой в очереди любопытных. Скоро подоспеют остальные, и ему с родней придется терпеть дотошные взгляды целого полчища соседей, друзей и просто знакомых, которые будут желать им только всего хорошего и готовы будут задушить их в объятиях сострадания.