Клуб патриотов - Кристофер Райх

— Хотите присесть? — предложил Рэмзер.

— Конечно.

Маккой поняла, что этот вопрос задан не из простой любезности. Волнение Рэмзера не ускользнуло от ее внимания, когда еще час назад они отправились на экскурсию по Белому дому.

— У меня ноги огнем горят, — улыбнулась она. — Такое ощущение, словно с самого февраля не отдыхала.

Рэмзер сел в кресло напротив нее. Несколько секунд они сидели молча. По крыше барабанил дождь. В окно ударил случайный порыв ветра. Заскрипела какая-то балка. Если не считать недавнего косметического ремонта и «Стингеров», легко забывалось, что Белому дому уже более двухсот лет. Наконец Рэмзер сказал:

— Насколько я знаю, недавно с вами беседовал Эд Логсдон.

— Да, у нас с председателем Верховного суда был интересный разговор.

— Я понимаю, что между вами и мной не очень много общего, но, как хозяин этого кабинета в течение последних восьми лет, я бы хотел попросить вас — причем настоятельно попросить — еще раз рассмотреть его предложение.

— Тайные общества и кулуарные обсуждения — это не мой стиль, господин президент.

— Пожалуйста, зовите меня Гордон. Пора мне отвыкать быть президентом.

— Гордон, — послушно повторила она. — Я победила под лозунгом «Голос народа». Vox populi. Народ сам избрал меня. Вряд ли моим избирателям понравится, если я буду тайком заседать в каких-то прокуренных клубах и принимать решения у них за спиной.

— Мне тоже так раньше казалось. Но наша должность подразумевает чудовищную ответственность. Именно поэтому я и согласился вступить в Комитет. Видите ли, ответственность президента не ограничивается рамками доверия, оказанного нам избирателями, и распространяется до самых глубин американской идеи.

— Вы считаете, что обычные граждане не способны понять эту идею?

— И да и нет. Люди эгоистичны по своей природе. Помните, что говорил Марк Твен? Нельзя верить человеку, который не голосует своим кошельком. Средний избиратель исходит из личного благосостояния и благополучия своей семьи. Стал он богаче или нет за прошедшие четыре года.

— А что в этом не так?

— Ничего. Я и сам такой же. Но президент не может принимать решения, которые повлияют на судьбу страны в течение столетия, руководствуясь тем, угодит он или нет избирателю в ближайшие полгода.

— Услышать такое от человека, которому требуется голосование по вопросу, какой костюм носить, синий или серый, — это уже кое-что.

Рэмзер не обратил внимание на ее колкость.

— Вы ответственны прежде всего перед страной и только потом — перед народом.

— По-моему, это одно и то же.

— Не всегда. Бывают случаи, когда только президент решает, как поступить в данной ситуации. Даже без дебатов в конгрессе. Без опросов общественного мнения, на которые, признаюсь, я слишком сильно полагался. Давайте посмотрим, получится ли у вас по-другому! Когда надо действовать быстро и недвусмысленно. И без лишнего шума. Доверие, которое нам оказано, подразумевает и эту возможность.

— По-вашему, люди хотят, чтобы им лгали?

— В сущности, да. Они ждут, что высшее руководство страны примет решение в интересах народа. Непростое решение, с которым в ближайшем будущем они могут и не согласиться.

— И именно для этой цели существует Комитет?

— Да. Таким он был создан в тысяча семьсот девяносто третьем году.

— Председатель Верховного суда Логсдон рассказал, какую роль Комитет сыграл в Договоре Джея.

— Потише, пожалуйста, иначе нам придется переписывать учебники истории, — вполголоса произнес Рэмзер.

Маккой не улыбнулась его шутке.

— И было что-то еще, кроме этого?

— Многое.

— Например?

— Пока вы не вступите в Комитет, я не имею права ничего вам рассказывать. Однако замечу, не было ни одного случая, когда бы я не согласился с действиями Комитета.

— Всегда считала вас человеком, который по ночам спит спокойно.

— Джефферсон, Линкольн, Кеннеди… Это большая честь — стать членом Комитета. Существуют вопросы, которые требуют вашего внимания.

— Я уверена, что они все найдут отражение в секретной папке, которую каждое утро будет мне вручать директор Центрального разведывательного управления.

— Возможно, что и нет.

Маккой подалась вперед:

— Я не разделяю вашего пессимизма в отношении американского народа и всегда считала, что, если сказать народу все прямо, без прикрас, он более чем способен принять правильное решение. Гордон, ваша беда в том, что вы никогда не доверяли народу. Хотя, возможно, не только ваша. Мы почему-то убедили себя, что народ, граждане — наши мужья и братья, лучшие друзья, — хотят, чтобы их обманывали — вводили в заблуждение, уверяя, что та или иная ситуация хуже или лучше, чем на самом деле. Значительнее, ужаснее, опаснее… У меня на этот счет другое мнение. По-моему, народ уже достаточно наслушался всяких глупостей и просто хочет знать, каково в действительности положение дел.

— Мэг, все это хорошо для предвыборной кампании. Но не в реальном мире, к сожалению. Поверьте, народ не интересует истинное положение дел. В большинстве случаев оно просто пугает.

— Ну, посмотрим.

Рэмзер склонил голову и вздохнул. Когда он снова поднял взгляд, его лицо побледнело. Он даже как-то постарел.

— Полагаю, это ваш окончательный ответ.

— Нет, Гордон, это не окончательный ответ. А окончательный ответ такой. Эпоха, когда группка жирных котов, этих всемогущих финансовых воротил, закулисно творила свои дела, закончилась. Я не собираюсь вступать в Комитет, потому что Комитета больше не будет. И первое, что я сделаю, после того как завтра принесу присягу, — я с корнем выкорчую всех вас, интриганов.

— Как вы себе это представляете?

— У меня в газете «Пост» есть друзья. Им будет невероятно интересно узнать все то, что вы рассказали. На таком фоне и Уотергейт поблекнет.

— С помощью прессы?

Сенатор Маккой кивнула:

— По-моему, это как раз заинтересует Чарльза Коннолли.

— Да, Мэг, вы правы, Чарльзу Коннолли ваша история наверняка понравилась бы. — Он пристально поглядел ей в глаза. — Мне очень жаль, Мэг.

У сенатора Маккой по спине побежали мурашки. В голосе Рэмзера она услышала какое-то особое чувство. Президент США как будто выражал соболезнования.