Экзорцисты - Джон Сирлз

– Я приготовил обед, – сказал он тихим и низким голосом.

– Я сейчас спущусь, – сказала я, хотя совершенно не хотела есть.

– А ты, Роуз? Ты опять не станешь есть с нами?

– Нет, спасибо, – сказала она непривычно тихо. – Я потом.

– Дело твое. Я отнесу еду маме, Сильви, а потом жду тебя внизу.

Как только он ушел, Роуз встала с моей постели и пошла к двери. Я спросила, почему она больше с нами не ест, а она ответила, что ей лучше держаться в стороне.

– Как я уже говорила, мне осталось учиться всего год. И я стараюсь его как-то пережить.

С этими словами Роуз вышла из моей спальни. Несмотря на то что она сумела войти, я заперла дверь и спустилась в кухню. Отец не накрыл на стол, поэтому я занялась делом.

Вернувшись, он снял телефонную трубку и достал хрустальный бокал, которым пользовался только по праздникам. Затем вытащил бутылку виски из шкафчика над холодильником и наполнил бокал, а потом мы уселись за стол. Теперь стул Роуз и мамин стул превратились в призраки.

«Если Пенни будет продолжать на нас влиять, – по-думала я, – скоро я останусь здесь одна».

Отец непривычно молчал во время обеда. Мы ели безвкусный кусок мяса, не имеющий ничего общего с бифштексами с луком, перцем и тушеными помидорами, которые готовила мама. Я пыталась говорить, чтобы нарушить тишину, стала рассказывать о предстоящем экзамене и трудных вопросах, которые задает учитель английского языка, но не сумела его отвлечь.

– Что-то случилось? – наконец спросила я.

Отец сделал пару глотков виски. Смесь скипидара и медицинского спирта – во всяком случае, запах был именно таким, и я подумала о Рождестве – только во время праздника отец позволял себе пить алкоголь.

– Всего лишь нервы, – ответил он. – Сегодня я встречаюсь с репортером.

– Так он все еще пишет книгу?

– Он практически закончил. Но наше последнее интервью прошло не так, как я хотел. Поэтому я убедил его встретиться в последний раз. У него множество вопросов. На некоторые из них я не могу ответить, потому что все сводится к вере и тому, как мы интерпретируем окружающий мир.

– Но ты всегда хорошо умел объяснять такие вещи, папа.

– Ну да, однако в последнее время наша жизнь изменилась, и это меня отвлекает. Я хочу, чтобы ты знала, Сильви, так не должно было произойти.

Я молча возила кусочки мяса по тарелке.

– Я о твоей матери, которая сейчас наверху. И о сестре. Мы обедали сегодня без них. Много лет назад я покинул свой дом, мечтая о собственной семье. О счастливой семье.

– Мы счастливы, – сказала я, но мой голос вновь прозвучал неубедительно.

Отец сделал несколько жадных глотков из бокала, и его адамово яблоко заходило вверх и вниз, а кусок мяса остался практически нетронутым. Затем снаружи загудел клаксон. Отец встал из-за стола и поцеловал меня в лоб.

– Ты права, Сильви, – сказал он уже спокойнее. – Мы счастливы. Во всех семьях люди ссорятся, почему мы должны от них отличаться? Со временем все снова станет как прежде. Мама уже легла спать, так что ее лучше не беспокоить.

Он взял пальто и ушел, предоставив мне убирать со стола. Закончив, я поднялась наверх и заглянула к маме в спальню. Она крепко спала, на тумбочке стояла полупустая тарелка. Мне снова захотелось войти и позаботиться о ней, как она это делала, когда мы болели. Но я поступила так, как просил отец, не стала ее будить и ушла к себе в комнату. Вытащив тонкий металлический крючок из кармана, я засунула его в скважину в ручке двери и открыла ее. Я вошла и сразу почувствовала что-то под подошвами домашних тапочек. Увидев очередную отломанную ногу, я осмотрелась по сторонам и поняла, что их на ковре не одна, а целая дюжина. И еще дюжина на моем письменном столе. Несколько долгих мгновений я смотрела на этот хаос, потом подняла взгляд на полку, где лежали все мои лошадки.

Я закрыла дверь, встала на ковер на колени и трясущимися руками принялась собирать отбитые кусочки. Закончив, я сложила их на письменном столе и вышла в коридор. Когда я последний раз смотрела на кресло-качалку, Пенни там не было, но я знала, где ее искать. И мне уже было все равно, виновата Пенни или нет, я просто хотела, чтобы она исчезла из нашей жизни.

Я подошла к двери родительской спальни и остановилась. Мама все еще лежала в кровати. Я тихо приоткрыла дверь и вошла.

– Сильви, это ты? – послышался вялый и хриплый голос мамы.

– Да, мама, я.

– Все в порядке?

– Все будет в порядке. Но я хотела проверить, как ты. Может быть, тебе что-то нужно.

– Честно говоря, мне хочется пить. Меня мучает жажда. На тумбочке стоит стакан.

Я наполнила стакан водой из-под крана в ванной комнате и принесла его маме, которая подняла голову и выпила воду, громко глотая. А я осмотрела комнату. Мои глаза уже привыкли к зеленому свечению будильника. Туалетный столик, шкаф. Пустая постель отца. Все оставалось неизменным. Но потом я заметила небольшую выпуклость под маминым одеялом. Я протянула руку и откинула его в сторону.

– Почему? – спросила я, когда она посмотрела на меня пустыми глазами.

Мама поставила стакан и положила голову на по-душку.

– Я не могу объяснить, Сильви. У меня есть сомнения, и я не верю этой паре. Но твой отец – он им поверил. В любом случае тем людям пришлось многое пережить, и я решила, что будет лучше помолиться с ними и убрать куклу из их дома, чтобы подарить им спокойствие духа, если не что-то другое. Но сейчас иногда я просыпаюсь посреди ночи и нахожу ее здесь. Все так же, как было у них.

– Я думаю, что это следует отнести вниз.

Я ждала от мамы возражений, но мамина голова неподвижно лежала на подушке, а глаза оставались закрытыми. Сначала я намеревалась сходить в ванную за полотенцем, чтобы не трогать куклу руками, но решила, что у меня нет на это времени. Я обошла кровать с другой стороны и протянула руки, двигаясь спокойно и сосредоточенно. Взяла Пенни и вынесла ее из комнаты.

Я прошла по коридору и спустилась вниз по лестнице, потом миновала гостиную и кресло-качалку, направляясь к входной двери. На улице начался небольшой дождь, над землей поднимался туман, и капли шуршали, словно в канаве бегали мыши. Я стояла на крыльце, смотрела на густой кустарник, окружавший наш дом, на родительский «Датсун» на подъездной дорожке, на прибитую отцом дощечку с надписью: «Посторонним вход воспрещен!» «Отнести эту штуку в лес, – подумала я, – похоронить, как сделал отец с мистером Глупышкой, когда однажды утром кролика нашли мертвым и я больше не слышала тик-тик-тик его сердца». Но у меня не было с собой лопаты, а мысль о том, чтобы идти в лес в темноте, меня пугала.

И вдруг я поняла.

Я спустилась по ступенькам, пересекла лужайку и оказалась рядом с колодцем, которым мы больше не пользовались. Не останавливаясь, чтобы подумать, я отодвинула фанеру, закрывавшую колодец, и посмотрела на мерцающую темную поверхность воды внизу. Потом приподняла Пенни, вздохнула и выпустила ее из рук. Послышался едва различимый всплеск, и ничего больше. Никаких криков. Никакой борьбы. Конечно, нет. Что ж, кукла оказалась беспомощной, если не считать той силы, которой мы ее наделяли. Если верили в нее. В тот момент я верила. И не верила. В тишине под дождем я взяла фанерную крышку, накрыла колодец и принялась искать камни, чтобы положить их сверху, но не смогла поднять те, что лежали у старой клетки кролика Роуз. Я решила, что фанеры будет достаточно, и зашагала домой.