Ноктэ - Кортни Коул

— Мне нужно попрощаться с ними обоими, — говорю ему. — Но сегодня я не могу. Мне нужна хотя бы минута, чтобы всё обдумать.

— Бери столько времени, сколько нужно, — понимающе говорит Деэр. — Не спеши. Мы будем двигаться так медленно, как ты захочешь.

Он притягивает меня к себе, и я прижимаюсь лбом к его груди, а он поглаживает меня по спине.

Мои ладони горят, и я отстраняюсь, рассматривая их.

На них волдыри, красноватые и шелушащиеся, уже на стадии заживления. Я даже не замечала их до сих пор, хотя очевидно, что они у меня уже давно.

— Ты колола дрова, — поясняет Деэр, и я съёживаюсь. Съёживаюсь, ведь я знаю почему.

— Это была работа Финна, — вслух произношу я. — Должно быть… я считала себя Финном. И что папе понадобятся дрова, когда мы уедем в колледж.

Деэр согласно кивает, и я до сих пор не могу понять, почему он остался со мной. В моей голове полнейший сумбур.

— Как будто мой разум был канатом, который распадался и распускался, пока не остался висеть лишь на одном волоске.

Деэр качает головой и снова привлекает меня к себе.

— Тебе нужно было время, чтобы осознать случившееся. Вот и всё.

— Я всё ещё не готова. — Мой голос срывается при мысли о том, что мне придётся жить дальше без Финна.

— Я знаю.

Проходит ещё четыре дня, прежде чем я снова поднимаю эту тему. Четыре дня отец с Деэром наблюдают за мной, ища признаки, что я тронулась умом; четыре дня дождя, сна и тишины.

Четыре дня траура.

Четыре дня это висело надо мной, пока однажды утром я не дошла до предела.

— Я должна сделать это сегодня, — решаю я за завтраком. Деэр тут же поднимается.

— Хорошо.

По дороге на кладбище я еду на заднем сиденье его байка, прижавшись лицом к его сильной спине. Я закрываю глаза и вдыхаю свежий воздух, впитывая солнечный свет, ощущая тепло.

Тепло = Жизнь.

Мы останавливаемся возле ворот, и Деэр заглушает мотор в знак уважения к священному месту захоронения.

— Так странно, — говорю я ему, пока мы бредём по ухоженной территории, обходя надгробные камни. — Я помнила мамины похороны, но совсем ничего о похоронах Финна. Они проходили одновременно, но мой разум заблокировал всё, что связано с Финном. Но теперь я вспомнила. Ты был там. Я видела. Ты стоял позади всех.

В тот момент я даже не помнила его. Боже.

Деэр сжимает мою руку, и мы направляемся прямо в конец кладбища, прямиком к белым мраморным надгробиям, расчерчивающим границы земли.

Сначала я смотрю на мамин камень, поскольку хоть это и мучительно, но всё же проще.

Лаура Прайс. Опускаясь на колени, я прослеживаю пальцем контуры её имени.

— Прости, мам, — шепчу я. — Мне очень жаль, что я позвонила. Мне так жаль, что ты ответила. Пожалуйста, прости меня. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Я оставляю на пальцах поцелуй и прижимаю их к камню, а потом делаю самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать.

Я поворачиваюсь и прощаюсь с братом.

Моим Финном.

Мемориальный камень Финна белый и светится в лучах послеполуденного солнца. Надпись на нём вызывает у меня слёзы, потому что я сразу же узнаю её… она очень похожа на ту, что вырезал Марк Твен на надгробии своей дочери.

Слова на камне Финна размываются, когда на глаза снова наворачиваются слёзы, а может, они и не переставали идти.

Спокойной ночи, милый Финн. Спокойной ночи, спокойной ночи.

Я плачу по тысяче причин, и одна из них — мой папа. Должно быть, он всё же обращал на меня внимание все эти годы, потому что однажды я поделилась с ним, какой душераздирающей и прекрасной мне кажется эта эпитафия. И когда пришло время выбирать надгробный камень для Финна, я не была в состоянии помочь.

Но папа помнил, и это прекрасно.

Это именно то, что выбрала бы для брата я.

Я опускаюсь на землю, не заботясь о том, что она грязная и мокрая, и провожу пальцами по строчкам.

Спокойной ночи, милый Финн.

Он был милым. И хорошим, и добрым, и смешным. Он был блестящим, остроумным и проницательным. Он был моим братом, лучшим другом, половинкой моей души. Он был всем этим и даже больше. Он был больше, чем другие когда-либо знали или когда-нибудь узнали бы. Потому что лишь мне одной посчастливилось по-настоящему узнать его.

— Я скучаю по тебе, — шепчу я. — Боже, я так по тебе скучаю.

Я припадаю к прохладному мрамору и говорю с братом. Я разговариваю с ним так, будто он сидит прямо здесь рядом со мной. Я рассказываю ему об отце, Деэре и своём душевном расстройстве.

— Как видишь, я тоже сумасшедшая, — говорю ему. — А я всегда считала, что должна беспокоиться о тебе.

Чувствую, как Деэр вздыхает позади меня, потому что знаю: он хочет мне сказать, что я не сумасшедшая, но не прерывает. Деэр просто стоит в стороне и даёт мне сделать то, что необходимо.

— Думаю, мне придётся уехать, — сообщаю Финну. — Мне не хочется оставлять тебя, но на самом деле тебя здесь нет, и я не могу остаться. Не сейчас. Это слишком тяжело. Понимаешь?

Его холодный мраморный камень остаётся безмолвным, и я прижимаюсь к нему щекой, отчаянно желая, чтобы Финн оказался здесь.

Но его нет.

Я вытираю слёзы, как вдруг вижу это.

Я вздрагиваю, напрягаюсь и наблюдаю.

Неподалёку парит стрекоза.

Большая и блестящая, зеленовато-голубые крылья которой переливаются в лучах заходящего солнца. Она бесстрашно наблюдает за мной, повиснув в воздухе, её великолепные крылья часто трепещут. Кажется, она здесь ради меня, поскольку она не делает попыток улететь. Просто ждёт, наблюдая за мной.

Моё сердце грохочет, и я потрясённо застываю.

— Финн, — выдыхаю.

Я не настолько безумна, чтобы поверить, будто это насекомое — Финн. Однако я достаточно чокнутая, чтобы думать, будто Финн где-то здесь, и что он послал стрекозу как знак.

С ним всё хорошо.

Меня вдруг окутывает странным покоем, чем-то эфемерным и потусторонним, и, по ощущениям, всё же реальным.

Финн приносит мне утешение, как и всегда.

— Я люблю тебя, — шепчу. — Я всегда буду любить тебя.

Солнечный свет падает на стрекозу, и становится похоже, будто она мне подмигивает. Я улыбаюсь сквозь слёзы, и стрекоза улетает. Я наблюдаю, как она летит, и покой, который окутал меня, распространяется внутрь — к сердцу.

Мне всё ещё больно, но впервые за неделю я ощущаю умиротворение, спокойствие, надежду.