Последний паром Заболотья - Настасья Реньжина

Пять. Четыре. Три. Два. Один.

– Ты опять тут?

Васька вздрогнул от голоса Михаила, хотя и знал, что услышит его, и услышит именно сейчас. Он вскочил, шагнул навстречу паромщику, протянул было руку, но спешно сунул в карман – знает, что не пожмет.

– Давай сегодня молча, – сказал Михаил, обходя Ваську. – Я устал.

Михаил всегда так говорил. Васька никогда не слушался.

Он подождал, пока паромщик отойдет на пару шагов, и побрел за ним. Хотел бы идти рядом, помочь везти велосипед, но узкая лесная тропинка не позволяла, да и сам Михаил был против. Против идти плечом к плечу. Против давать Ваське велосипед. Помело смотрел на широкую сутулую спину Михаила, его усталую походку – другой бы приободрил паромщика или действительно помолчал, дал отдохнуть человеку, но Васька не умел этого, не понимал, что кстати, а что – нет.

Все, что он умел, – болтать.

– А у Шишкиных совсем дом согнил и рухнул, – чуть ли не крикнул Васька.

Михаил ничего не ответил.

– Уток, бают, в этом году будет горазно, – сказал Помело тише.

Михаил даже головы не повернул.

– Вот я че кумекаю, – Васька набрал побольше воздуха и затараторил: – У нас в Заболотье ить только старики скоро останутся. И дачники. Все уежжают, уежжают, дома оставля-ають, обратно не ворочаются. Вся Полевая уже – старики одни. Митяю, обоим Любушкиным, баб Ане вообще под сто уж. Уж окочурятся скоро. Теть Вера эта ваша чуть моложе, но тоже долго не потянет. Она страдальная вся. Это потом вот так поживем-поживем и останемся в деревне только кто? Митрошниковы, мамка с сыном ееным, Вовкой, с вашей Аленой который вошкается, я, да ты с Аленой и Иркой. Прикинь как?

Иркой никто жену Михаила не называл. Даже он сам.

Васька не умолкал:

– Это че? Три дома, получается? Это как семья, получается. Я только не скумекаю, ты меня моложе или как? По-моему, я на пять лет младше. И Ирки твоей младше. Или не на пять – на больше. Не скумекаю. Это получается что? Я с Аленкой останусь твоей, когда вы с Иркой окочуритесь. Но ты не трясись, я за ней снаблюдаю. Вовке этому торкать ее не дам. Я его вообще к ней не подближу, если хочешь знать.

Михаил остановился. Повернулся к Ваське так резко, что тот упал.

– Ну ек-макарек, – сказал Васька, пытаясь подняться. – Дай руку.

Михаил навис над ним, сжав кулаки так, что костяшки пальцев побелели. Широкой тенью накрыл Ваську. Дышал тяжело и громко.

– Не смей так говорить!

Слова Михаила полетели на Ваську камнями, пытались пришибить. Но Помело увернулся:

– Как?

Михаил еще больше навис над ним. Того и гляди не удержится, упадет, придавит Ваську к земле, превратит в лепешку.

– Не смей так говорить про мою семью.

– А что не так? – Васька отполз, встал, вышел из тени Михаила, отбежал на безопасное расстояние. – Все мы смертные. Кто-то раньше окочурится, кто-то позже. Это жизнь. Или смерть. Что с себя стрясать это?

– Так и вдарил бы тебе! – выдохнул Михаил. – Так и вдарил бы.

Сжал кулаки, расслабил. Развернулся, пошел быстрее от Васьки. Разозлили слова его, растревожили. По больному, по свежему, по зудящему прошелся Помело. Ваське же не понять, что не так. Он думает, что правду сказал. А на нее, как известно, не обижаются.

Васька побежал за Михаилом – нельзя от него отставать, и без конца спрашивал:

– Что не так? Что не так? Что не так?

Он знал, что Михаил его не ударит, только грозит, потому и не боялся донимать паромщика.

– Что не так?

Спугнул сойку, та перелетела с куста на ель, зашлась противным криком. Васька шикнул на нее:

– Ну пшла! Будет тут баламошить!

Сойка только громче раскричалась – совсем людей не боится, а Ваську и тем более. Голос у нее неприятный от возмущения: дребезжит, скрипит на весь лес. Показалось Ваське, что птица его ругает, обзывает: «По-мме-лло, по-мме-лло, по-мме-лло». Сойки умеют за людьми повторять, вот и наслушалась у деревенских, вот и подхватила. Васька от какой-то пичуги такого не потерпит! Шагнул к елке, махнул руками, а сойка и не испугалась даже, взлетела повыше и ну опять трещать: «По-мме-лло! По-мме-лло!» Громко. Невыносимо. Васька плюнул на нее – еще поквитаемся, и за Михаилом побежал, тот далеко вперед ушел.

Догнал и опять за свое:

– Что не так? Что не так? Что не так?

Михаил молчал. Мотал головой в попытке отделаться от Васьки, вытряхнуть из ушей его слова. Уже у дома сказал:

– Давай, Вась, иди к себе.

Но Васька опять не послушал, встал за забором, следил за Михаилом. Он так почти всегда делал: провожал паромщика до самого дома, потом взглядом до двери, стоял, глазел – вдруг пригласят? Ни разу не пригласили. Даже если ягоды приносил, и те через забор принимали.

Паромщик подошел к хлипкому навесу во дворе – четыре столба и доски под клеенкой вместо крыши, – оглянулся, увидел, что Васька все еще рядом.

– Иди, говорят тебе.

Михаил был недоволен, нахмурился, уставился на Ваську. А тот знал, что скрывает что-то паромщик под навесом, держит нечто интересное в тайне: не раз Михаил туда ходил. Васька все видел, Васька все замечал. Васька – не дурак.

– Дак идешь? – гаркнул паромщик так громко, что Помело вздрогнул.

«Ничего, – думал Васька, спиной отходя от дома паромщика. – Я вызнаю, что он там хоронит». Васька запомнил, в какую сторону навеса тот ходит – правый край, ближе к забору. Там, там Михаила тайна. Он еще узнает.

3. Михаил

Дождавшись, пока Васька уйдет, Михаил вытащил из кармана купюры – одну отложил, другие просунул в целлофановый пакет под досками навеса. Хотел достать остальное, пересчитать, убедиться, что с сегодняшним заработком в заначке и впрямь стало ровно сорок тысяч, но сдержался. Вот уйдут девчонки куда-нибудь из дома, он и пересчитает. По груди теплом разлилось – сорок тысяч. Долго копил их Михаил. На новый дом не хватит, но сумма немаленькая. Паромщик гордился собой и жалел, что жене Ире не похвастаться, а она, может, и ругаться с ним меньше бы стала.

Обернулся нехотя к дому – не хотел его замечать.

Серый, крохотный. Не дом, а насмешка. У соседей сарай приличнее выглядит. Ира предлагала обшить дом сайдингом, да разве спрячет это убожество желто-бежевая пластмасса? Неужели все разом забудут, как выглядит их хибара? Михаил отказал жене в сайдинге: дом будет выглядеть так и не иначе. Серым, гниющим укором самому Михаилу: