Последнее правило - Джоди Пиколт

Я пришла в ярость, когда Оливер выкинул свой фортель. Разве не он утверждал, что вызов Джейкоба к свидетельской трибуне пагубно скажется на ходе судебного разбирательства? Даже если будет присутствовать только судья, а не все двенадцать присяжных, Джейкоб обязательно пострадает. Ставить его в положение, которое, несомненно, повлечет за собой срыв, только ради того, чтобы иметь возможность сказать судье: «Видите, я же вам говорил», — жестоко и бессмысленно. С таким же успехом можно спрыгнуть с крыши, чтобы привлечь внимание, которым после случившегося насладиться не успеешь, потому что будешь уже мертв. Но Джейкоб оказался на высоте — не считая самостимуляции и судорог. Он не запаниковал, даже когда за него взялась Драконша-прокурорша. Я еще никогда так не гордилась сыном.

— Я выслушал все показания, — сказал судья Каттингс, — видел подсудимого и не считаю, что он по собственной воле отказался от своих прав. Я также считаю, что детектив Метсон, будучи уведомлен о расстройстве умственного развития у обвиняемого, не счел нужным принять это расстройство во внимание. Я удовлетворяю ходатайство об исключении из материалов дела показаний, которые дал подсудимый в полицейском участке.

Как только судья выходит, Оливер поворачивается ко мне и показывает большой палец. Хелен Шарп собирает свой портфель.

— Уверена, мы скоро свяжемся, — обещает Хелен Оливеру.

— Что это означает? — удивляюсь я.

— Она будет строить обвинение без признательных показаний Джейкоба. А это означает, что у прокурора прибавилось работы.

— Вот и хорошо.

— Очень хорошо, — соглашается Оливер. — Джейкоб, ты держался молодцом.

— Мы можем идти? — спрашивает он. — Я ужасно проголодался.

— Разумеется.

Джейкоб встает и идет по проходу.

— Спасибо, — благодарю я Оливера и тороплюсь вслед за сыном.

На полпути к двери я оборачиваюсь. Оливер что-то насвистывает себе под нос, натягивая пальто.

— Если завтра хотите с нами пообедать… Пятница у нас синяя, — говорю я ему.

Он поднимает на меня глаза.

— Синяя? Непростая задачка. Если исключить йогурт с черникой и синее желе, что же остается?

— Синие хлопья. Голубой картофель. Синее мороженое на палочке. Луфарь — голубая рыба.

— В действительности она не голубая, — замечает Оливер.

— Ваша правда, — отвечаю я, — но она допускается.

— Синие овсяные хлопья «Гаторейд» всегда были моими любимыми, — говорит он.

По пути домой Джейкоб, сидя на заднем сиденье, читает вслух газету.

— В центре города строят новый банк, и здание займет сорок парковочных мест, — читает он. — Мотоциклиста, который заехал в сугроб, доставили в клинику Флетчера Аллена. — Он перелистывает страницу. — Какой сегодня день?

— Четверг.

В его голосе сквозит волнение.

— Завтра в три часа доктор Генри Ли будет выступать с лекцией в университете Нью-Гемпшира. Приглашаются все желающие!

— Откуда мне знакома эта фамилия?

— Мама, — укоряет Джейкоб, — это самый известный в мире криминалист. Он работал с тысячами дел, например, занимался делом о самоубийстве сотрудника Белого дома Винса Фостера, убийством шестилетней ДжонБеннет Рэмси, выступал на суде знаменитого О. Дж. Симпсона. Вот и номер телефона для справок.

Он начинает копаться в моем портмоне в поисках сотового телефона.

— Что ты делаешь?

— Звоню заказать билеты.

Я бросаю на него взгляд в зеркало заднего вида.