Песня для пустоты - Эндрю Пьяцца

– «Когито эрго сум»?

– Именно, – сказал я. – «Я мыслю, следовательно, я существую». Иными словами, если я, Эдвард Пирс, могу размышлять о своем существовании, то я однозначно существую, потому что в обратном случае я бы не мог об этом размышлять.

Джек задумчиво нахмурил брови.

– И все?

– Можно ли с уверенностью сказать, что мы с тобой и правда сидим сейчас здесь? Если нельзя доверять чувствам, нельзя доверять мыслям, то откуда нам знать, действительно ли мы живые существа, заключенные в бренную оболочку, или это все плод нашего воображения?

Прислушайся к себе. Сейчас кисть причиняет тебе боль, но когда ты принял лауданум, боль исчезла. Боль – это ощущение, порожденное сознанием, а им можно управлять. Непоколебимость сознания – иллюзия. В самом начале, когда действие наркотика было сильнее всего, ты ведь стал мыслить и чувствовать иначе? Испытал расслабление и покой?

– Да, мне стало невероятно легко, – подтвердил он. – Исчезли все тревоги и заботы – ну, почти исчезли.

– Однако в действительности все осталось как было. Изменилось только твое восприятие, – сказал я. – Сознание – лишь одна из множества функций нашего организма. И хотя понимание их продвигается семимильными шагами, знаем мы по-прежнему очень и очень мало. Нас мучают все те же вопросы, которые преследовали человека с начала времен. Что есть «я»? Что такое жизнь? Что происходит с нами после смерти?

Джек немного помолчал, а затем спросил:

– А они – ну, китайцы – правда убили вашу дочь?

Я тихо вздохнул. И Джек туда же. Впрочем, отпираться я не стал: Уэст все равно разбередил эту рану за ужином.

– Ее звали Мэйлин, и да, китайцы ее убили.

– За что?

Я, может, и ответил бы, но чувства, которые я так долго держал в себе, настолько меня захлестнули, что пришлось снова запрятать их поглубже и запереть на замок.

– Давай не будем об этом, Джек? – попросил я. – Воспоминания очень тяжелые, и даже разговор о них заставляет меня переживать случившееся, словно в первый раз.

– Простите… – сказал он. – Вы их ненавидите?

– Кого? Китайцев?

– Да.

Я на мгновение задумался.

– Не знаю… Трудно сказать, что я испытываю по отношению к ним.

– Здесь все очень странно. Такое ощущение, будто очутился в другом мире.

– Да уж. Помню, как я впервые попал в Китайскую станцию. Вот уж и правда другой мир. Женщины в шелковых платьях с вычурной вышивкой, мужчины с наполовину бритыми головами и длинными косичками, мандарины, чей костюм вплоть до пуговиц определяется рангом. Чуждо звучащая речь. Даже сам воздух как будто с иной планеты… и, конечно, жара – тяжелая, удушающая. Одним словом, невыносимая. Самый жаркий лондонский день в Гонконге посчитали бы самым холодным.

– Тем не менее вы остались, – заметил Джек. – Продолжили служить в Китайской станции даже после войны.

– В этой части света можно встретить немало чудес, но также немало и ужасов. Китайцы порой жестоки и безжалостны – вероятно, потому, что нужно держать в узде столько душ. Население здесь огромное, и чтобы поддерживать строгий порядок… С другой стороны, мы, британцы, заставляем детей трудиться в угольных шахтах по шестнадцать часов кряду за гроши. Это ли не жестокость?

– В парламенте сейчас обсуждают закон, ограничивающий детский труд, – сказал Джек. – Мне папа говорил перед моим отъездом.

«Да уж, вовремя спохватились», – подумал я, глядя на его забинтованную культю.

– Ну хорошо, теперь иди к себе. – Я протянул Джеку меч-цзянь, подаренный сержантом Бэнксом: – Вот, не забудь. Остальным гардемаринам будет любопытно посмотреть и расспросить тебя о твоем приключении.

– Пусть, наверное, полежит здесь, доктор. Не знаю, куда его девать.

– Как хочешь.

Джек ушел, а я остался сидеть за столом. Цзя-ин рядом доедала принесенное нами угощение.

– Ты его дядя, – сказала она.

По-китайски это слово не обозначало кровного родственника. Так называли близкого взрослого товарища, который был для тебя кем-то вроде дяди.

«Шу-шу». Мэйлин тоже ко мне так обращалась.

То, как Цзя-ин произнесла это; то, как она выглядела в шелковом платье и халате вроде тех, которые носила Мэйлин… Во мне что-то надломилось. Цзя-ин гораздо старше, чем была Мэйлин, когда ее убили, да и внешне совсем на нее не похожа, однако я все равно не мог отделаться от мысли, будто это моя приемная дочь сидит рядом со мной, ест и называет меня «дядей». Мне срочно нужно было уйти.

Подхватив скрипку, я вышел из лазарета и направился на верхнюю палубу, чтобы вдохнуть свежего воздуха и прогнать из головы болезненные воспоминания.

13

Я пошел наверх искать уединения. Увы, на военном судне это зачастую недостижимая роскошь. Едва я ощутил на лице освежающий ночной ветерок, как чуть не врезался в матроса, который нес караул у люка, ведущего в корабельные недра.

Он стоял ко мне спиной, держась одной рукой за бортовой поручень и слегка покачиваясь взад-вперед, будто другой рукой пилил что-то невидимое. Солнце давно село, и лишь приблизившись почти вплотную, я разглядел в сумраке голый зад и спущенные до колен штаны.

Я вздохнул.

– Мистер Купер!..

Матрос испуганно вздрогнул и развернулся, его штаны свалились к щиколоткам. Все на корабле знали о пристрастии Купера к онанизму, особенно во время караула, и сегодняшняя ночь для него исключением не стала.

Он стоял, по-дурацки вытянувшись в струнку, его половое орудие также стояло навытяжку, устремленное на меня, будто косо приделанный штык. Ладонь, которой Купер себя ублажал, застыла у лба в испуганном приветствии.

– Бога ради, матрос, сначала штаны натяните, потом салютуйте! – сказал я.

Трудно было злиться на него всерьез. Среди многосотенного экипажа негде побыть наедине с собой, а к долгим морским походам Купер был явно неприспособлен.

Выглядел он довольно жалко, и на борт «Чарджера» попал буквально перед самым отплытием. Морской профессии он не имел – вероятно, спасался от каких-нибудь денежных затруднений. В Королевском флоте таких было немало. Людей, чтобы полностью укомплектовать корабль, вечно не хватало, вот и брали всех, кто подворачивался под руку.

Однако офицерский долг требовал добиваться дисциплины даже от таких людей, раз уж те попали на военный корабль, а значит, ночное рукоблудие следовало пресечь.

– Вы должны стоять на карауле… – сказал я, дождавшись, когда Купер наденет штаны, и кивнул на топорщащийся впереди детородный член: – …а не караулить, пока у вас стоит.

– Прошу прощения, с-сэр… Я… Я лишь…

Понятно, о чем он думал: донесу ли я и высекут ли его? Да, от раздражения я подумывал так поступить, но все