Большой Дом - Максим Анатольевич Кич

— Ну вот,— сказал Матроскин,— теперь ждать будем.

Стали они ждать. И когда уже дядя Фёдор подумал, что опоздали они, и никто не придёт, фонарь моргнул и погас совсем.

А вдалеке зажёгся другой, ярче этого.

— Может домой пойдём? — предложил мальчик.

— Не получится,— сказал кот,— ты посмотри.

А перекрёстка уже нет. Одна лишь дорога осталась, к новому фонарю.

Чистое поле вокруг. А в поле трава шевелится, будто от ветра. Вот только ветра нет.

Делать нечего, пошли к следующему фонарю. Вышли к нему на такой же перекрёсток. И снова фонарь погас. И следующий зажёгся. И так они шли от перекрёстка к перекрёстку. Молча. Только у Шарика зубы стучали.

Наконец вышли они на очередной перекрёсток и свет на нём не погас. А вместо этого они услышали, будто бы кто-то огромные мешки с песком переставляет.

Шурх. Хлоп. Шурх. Хлоп.

И лампочка подрагивает, как будто из неё электричество сосут.

Шурх. Потемнела. Хлоп. Посветлела.

Шурх. Хлоп.

Тут уже и Матроскин задрожал. Хвост по земле узоры пишет, лапы ходуном ходят. А дядя Фёдор не задрожал. Он вообще забыл как шевелиться и дышал через раз.

Шурх. Хлоп.

Шурх. Потемнело всё кругом.

Хлоп. На краю светлого пятна от фонаря появилась как будто куча земли.

Шурх. Потемнело.

Хлоп. Куча земли выше дяди Фёдора.

Шурх.Хлоп.

И не просто куча земли — стоит перед ними огромная баба. Вся земляная. Песок осыпается. Руки-коренья в земле и камнях. Лицо — словно ком проросшей картошки. Синеватые ростки-червяки шевелятся. Запах от неё такой, какой в подвале бывает, если в тот подвал много лет не заглядывать.

— Зачем пришли? — спрашивает.

А голос у неё, как будто валун ворочается в проточной воде.

Шарик молчит. Хвост поджал, сам скукожился, по земле стелется.

Матроскин молчит. Уши к затылку прижались, лапы во все стороны сразу бежать готовы.

И дядя Фёдор молчит. Во рту сухо. Язык будто нажданкая бумага, дёсны дерёт.

— Так зачем пришли?— повторяет земляная баба. И росту в ней становится ещё больше прежнего. Корни сквозь неё прорастают и видно как в земляной утробе человеческие косточки белеют.

Тут дядя Фёдор и слышит, как кто-то его голосом говорит.

— Мы, бабушка, пришли корову покупать.

Шевелится язык дяди Фёдора. А сам он ничего с ним поделать не может.

— Корову, стало быть,— говорит земляная баба,— корова — скотина ценная. Меня саму батюшка на корову сменял, не задумался. А что взамен предложишь?

Дядя Фёдор изо всех сил тянет руку к карману, а губы его против воли шевелятся:

— А что ты хочешь?

— Взяла бы я твоё имя,— отвечает баба,— да только крепко оно заворожено. Но ничего. Вот товарища твоего имя лежит с самого краешку. Я вижу, как оно сверкает, как ему на месте не лежится. Отдай мне имя своего товарища. А я тебе взамен знатную корову дам. Не пожалеешь!

А дядя Фёдор всё тянет руку к карману. Кажется ему, будто кармана-то и нет вовсе. А если и есть, то он в такой дали, что ему и за сто лет не дотянуться. А во рту у него словно жаба сидит. Мерзкий клубок, склизкий. Настоящее имя кота Матроскина.

Покосился мальчик на кота, а на том лица нет. И видно, как под чёрной шерстью у него кровь от шкуры отлила. Страшно коту, как никогда страшно не было.

А губы дяди Фёдора шевелятся и нет на них никакой управы.

— Ме… ме… ме…— говорит он изо всех сил стараясь не дышать, чтобы настоящее имя кота не выдохнуть.

— Что ж ты мекаешь?— смеётся земляная баба.

И смех у неё такой, каким вороньё на погосте душегуба в могилу спроваживает.

— Может ты козликом быть хочешь, дурашка?

— Мел… мел… — говорит дядя Фёдор и чувствует, как кончики пальцев карман нащупали.

— Ну что же ты? Не томи!— грохочет баба, будто камни с самого неба падают.

А мальчик монету нащупал и сжал со всей силы. Монета раскалилась, и руку ему обжигает. Держать мочи нет. Но чувствует он, отпустило.

— Мало ли чего ты хочешь,— говорит.

Монета жжёт, выкинул бы, да отпустить — страшнее всего. Он медленно руку достаёт из кармана и монету старухе протягивает.

— Вот тебе твоя плата!

Пошатнулась земляная баба. Словно солнце проглянуло и высушило её земляную плоть. Песок посыпался пуще прежнего.

— Что ж,— говорит она тихонько,— долго эта монета меж людей ходила, пора ей и назад возвращаться. Это достойная мена. Забирай свою корову.

Погас фонарь. Опустилась непроглядная тьма. А когда она развеялась, то стояла перед ними корова. Рыжая, мордастая, важная такая. На шее — платок белый повязан.

А в небе солнце. И деревня в двух шагах видна.

— Спасибо тебе дядя Фёдор,— говорит Матроскин,— этого я тебе вовек не забуду.

Хотел мальчик сказать, что, мол, не за что, но почувствовал, как что-то зудит в его ладони.

Посмотрел, а там кружок с женской головой отпечатался, красный с чёрным.

— Ничего,— утешает его кот,— зато заживём мы теперь, как ты сам сказал, счастливо.

6. Воронёнок

Так и стали они жить в деревне. С коровой. Корову назвали Муркой. В честь Мурмура, пятьдесят четвёртого Духа, Великого Герцога и Воителя, восседающего на Грифоне. Характер у коровы был скверный, короче говоря.

Дядя Фёдор без дела не сидел. Тем более, что по телевизору передавали всё больше шум и круги какие-то. Зато книги, которые они с Шариком и Матроскиным перетащили из профессорского дома, были такие же интересные, как у папы, а кое-где даже поинтереснее. Потому что у профессора в доме грамотного мальчика никогда не водилось и прятать самые интересные тома в тайник ему было не с руки.

Днями дядя Фёдор работал в огороде или играл с Шариком во внезапную эвакуацию, а по вечерам они с котом Матроскиным садились профессорскую библиотеку разбирать.

И столько там было интересного, что они несколько раз успели построение вокруг дома исправить и улучшить, так что теперь даже колорадский жук их огород обходил за версту.

Тем более удивился дядя Фёдор, когда однажды на крыльце обнаружился воронёнок. Чёрный с просинью, глаза умные, блестящие, нос толстый, сам сердитый-пресердитый.

Дядя Фёдор его накормил и на шкаф посадил. И назвали воронёнка Кукки — это имя мальчик в одной профессорской книге вычитал. Хотя Матроскин предлагал его Прапорщиком назвать: что воронёнок ни увидит,