Игла бессмертия - Дмитрий Бовичев

– Как я здесь оказался?

– Как хватились тебе, так и знайшлы – бесчувственного на башне. И я б тэбэ нэ трогал, да, кажись, супостаты наши готовят якийсь пакость.

– Воды.

Олег поднёс кружку, а Воронцов посмотрел на него, будто впервые увидел. Какая-то мысль крутилась в голове, но никак не желала попадаться.

Перещибка опять стал толковать о лагере, но Воронцов не слушал.

«Олег, немой послушник из монастыря… Зачем я взял его с собой? За чудотворную молитву, она могла пригодиться в деле, да и сам он хотел…»

– …горят костры! Кажись, палят всё подряд…

«О Господи, какой же я слепец! Не вижу ничего, кроме своих желаний! Да ведь он не годится для таких дел! И Тишка не годился, а я снарядил его одного!»

– …так не случилось бы чего худого со стороны… экхм… с чёртовой стороны.

«Гонюсь за диковинным знанием, за чудесной силой, а не вижу, что за бесплотную эту погоню плачу чужими жизнями. Нет, этого не должно повториться!»

Стало тихо, и Воронцов вопросительно посмотрел на Перещибку:

– Да… прости, я упустил твои слова, будь добр, повтори ещё раз.

– Кхм… эм… Так вот, палят с ночи костры, а нынче поутру и небо в серой мгле.

– И что же?

– Алэ ж нэ бувало такого, да и… как буть-то?

– Помогите мне встать.

– Ни, нэ трэба, лежи, и отсюда видно добрэ.

Перещибка поднялся и распахнул тяжелые ставни.

Сквозь окно в дом попало совсем немного света, а сам небосвод был грязно-серым, как бывает перед дождём.

– И становится всё темнее, – сказал он.

Георгий приподнялся на локтях, к нему сразу подскочил Николай и помог.

«Вот на кого я только и должен опираться», – мельком подумал Воронцов и выглянул в окно – от лагеря вверх поднимались три столба дыма, и дым этот рассеивался очень слабо, а больше клубился и собирался в облака, почти заполнившие собой горизонт. Теперь они приближались и к хутору.

Осада не кончилась со смертью князя, и теперь Воронцову мнилось, что он предчувствовал такой исход. Нет, он не сожалел о содеянном, только болезнь теперь оказалась так некстати.

– Да, это колдовство, но зачем оно, я сказать не могу.

– Та видомо на що – напугать нас хочуть, алэ мы-то нэ из пугливых.

Капитан посмотрел на Перещибку. Слова казака удивительно дополнили недавние раздумья Воронцова.

«Да, мы не из пугливых, а что с теми, кто слабее? С теми, кто, как Тихон и Катерина, слабы и не могут противиться злу? Я должен не искать колдунов для знаний, для службы государству, но защищать от них. Нам надобно спасти крестьян, уберечь местных жительниц, вот моя цель».

– Степан, нам надо освободить крестьян в Сухой Берёзовке.

– Так, цэ б нэпогано, только мало нас.

– Возьмём пленных.

– Татар? Эк, так нэ годится! Воны нам же нож в спину и воткнут!

Георгий вздохнул, говорить было тяжело.

– Расскажем им о судьбе Арслана, они все родичи.

– Родичи, не родичи, а веры им нет.

– Значит, проверить нужно.

– Як?

– Пусть в вылазку идут. Сегодня пушки молчат, и не надо им больше разговаривать… – Капитан снова перевёл дух и продолжил: – Пусть забьют запальные отверстия. Татары должны знать, как охраняется батарея.

– Экхм… – Казак погладил усы в раздумье.

У Воронцова от разговоров разболелась голова, но он не обращал на это внимания.

– Возьми Демида, он охотник до таких дел, и пригляд за татарами будет.

– Добро! К ночи всё подготовим. – Перещибка собрался уходить. – Ну вже мы им зубы повырвем! – Он погрозил кулаком.

– Подожди. Что бы колдун ни искал под твоим хутором, а мы должны найти это раньше. Вели продолжить раскопки.

– Добро, добро, Георгий Петрович, пусть Господь Бог пошлёт тебе исцеление.

Казацкий голова вышел, а Воронцов откинулся на подушки. Сердце жгло, он устал даже от короткого разговора. Но времени на отдых не было, следовало ещё многое сделать.

Все эти приготовления будут бесполезны, пока они, как в мешке, сидят под охраной полудницы. Почему ведьма закрыла выход? Она обещала помощь, но действия её противоречивы – отпустила, исцелила, но открыла дорогу князю. Прасковья передала весть о колдуне, но полудница перекрыла ход из деревни, собрала убежавших татар. Впрочем, нынче следует принимать любую помощь.

– Николай!

– Я здесь.

– Мы не сможем ничего сделать, пока хутор и деревню сторожит полудница. Ты с ней по-доброму смог сговориться, так выступи парламентёром ещё раз – пусть она передаст весточку своей хозяйке или Прасковье. – Воронцов прервался.

– Понял, ваше высокоблагородие, будет сделано.

Больной чуть улыбнулся.

– Брось церемонии, не на плацу. Нам нужна помощь… пусть пришлёт целебное зелье, а лучше пусть явится сама, колдун готовится к штурму.

– Передам, Георгий Петрович.

– Знаешь ли, как её дозваться?

– Да, в поля нужно пройти и колосьев коснуться.

– Верно. Но кое-что ещё я тебе скажу. Полудница… она просила меня дать ей покой. – Георгий умолк, рукою показав, что сейчас продолжит. – Она жаждет встретиться с дочерью. Не знаю… помогут ли тебе сии сведения, но… ты подумай.

От такой длинной речи Георгию стало совсем худо, и он лишился чувств.

– Георгий Петрович! – всполошился солдат. – Олег, беги за Федькой!

Николай сбрызгивал больного водой, тормошил, но тот оставался недвижим, и солдат успел встревожиться не на шутку, пока Олег привёл Фёдора.

– Помоги ему!

Фёдор в последние дни был сумрачен и молчалив, вот и сейчас он подошёл нехотя, всё время бросая взгляд на серое, колдовское небо за окном.

Поглядел на болящего, послушал сердце.

– Он спит, не надо его трогать.

– Добро. Сиди тут, у его постели.

– Да к чему? Ран у него нет, а я не дохтур.

– Сказано сиди, значит, сиди, – неожиданно рассердился Николай. – Кроме тебя некому. Олег, а ты чего ждёшь? Помолился бы за здоровье господина капитана.

Попенял и вышел, а Олег и в самом деле совсем позабыл о молитвах. Все его мысли занимала Олеся. Он общался с ней при посредстве писем, а вчера вечером она даже позволила взять себя за руку, и сегодня Олег жил только этим чудесным воспоминанием.

От слов Николая он несколько опомнился, поглядел на господина капитана и, сложив молитвенно руки, обратился к Богу. Он старался и просил искренне и, как и прежде, испытал тёплое, доверительное чувство причащения к Спасителю, то чувство, каковое единственно испытывают младенцы к своим матерям. И если ранее он всегда слышал некий ответ, то теперь перестал его ощущать.