Возвращение Гетер - Алексей Небоходов

Тот день в 1955 году до сих пор стоял перед его внутренним взором. Мамонтовка, старый дом Клавдии, построенный ещё в конце девятнадцатого века. Снег скрипел под ногами, от печи тянуло дымом, а выстрелы мешались с криками агентов КГБ. Растерянность на лицах оперативников, столкнувшихся с чем-то, что не укладывалось в их материалистическое мировоззрение.

А потом — Клавдия с искажённым от ярости ликом. Мощь, которую невозможно было не почувствовать. И слова, которые она выдохнула ему в лицо: «Ты думаешь, что победил? Мы древнее твоего клана, мы были здесь до вас и будем после! Моя кровь найдёт тебя, где бы ты ни был!»

Последнее, что мелькнуло перед глазами прежде, чем дом охватило пламя, — Ольга, племянница Клавдии, без сознания на полу. Молодая, с невероятным потенциалом. Главная добыча — не просто суккуб, а редкая разновидность, способная не только давать энергию, но и забирать её у себе подобных.

Отложив карточки Клавдии, Ордынцев нашёл другую — Ольга Литарина, уже не та девушка без сознания, а женщина с непроницаемым выражением лица. Этот портрет был сделан позже, когда она уже работала под его началом, возглавив систему «гетер» после устранения предыдущего куратора, Софьи Августовой.

— Моё лучшее творение, — тихие слова повисли над разложенными карточками. — Моя маленькая предательница.

Вспомнились долгие месяцы обработки — психологической, физической, энергетической. Сопротивление поначалу, крики по ночам, когда Ольга вспоминала тётку. Постепенное подчинение, принятие новой реальности, нового места в иерархии.

Теперь Литарина руководила всей женской линией. Официально — полковник КГБ, руководитель отдела по работе с иностранцами, хотя начинала в 1955-м майором, едва влившись в систему после той ночи в Мамонтовке. На практике — глава борделей высшего класса, где клиентов обслуживали не просто красивые девушки, а специально обученные агенты влияния. А главное — она была энергетическим проводником, уникальным суккубом, способным передавать энергию, собранную другими.

Он размял шею круговым движением — человеческая оболочка иногда причиняла неудобства. Отложив карточки, Ордынцев потянулся к отдельной стопке бумаг на краю стола.

Досье с пометкой «Проект М» содержало планы по созданию симметричной организации — не женщин для мужчин, а мужчин для женщин. Идея родилась не случайно. В высших кругах жёны членов ЦК и других высокопоставленных чиновников имели собственные амбиции, секреты, жажду влияния. И потребности, которые далеко не всегда могли удовлетворить стареющие мужья, занятые государственными делами.

Наброски проекта, отчёты по подбору персонала, списки потенциальных клиенток. Всё было готово, не хватало лишь одного — политической защиты. Для женских салонов такая защита существовала годами — сначала благодаря поддержке Хрущёва, потом через связи в КГБ и аппарате ЦК. Но мужской бордель мог вызвать неприятные вопросы даже в циничном мире советской номенклатуры.

Он задумчиво постукивал пальцами по столешнице. Нужен был сильный покровитель — не просто член Политбюро, а человек, способный в будущем занять главный пост. Ни Андропов, ни Черненко не годились — первый был слишком проницателен, второй суетливо ловил каждое слово Брежнева, чтобы превратить его в директиву. Нужен был человек с доступом к власти, но без официального поста.

В сознании возникло лицо Галины Леонидовны — дочери генсека, женщины с ненасытной жаждой удовольствий и влияния. Её окружение из циркачей, богемы и подпольных торговцев бриллиантами подходило для задуманного идеально.

Красным карандашом Ордынцев вывел на полях: «Бурятцев → Галина». Бывший солист цыганского театра «Ромэн», ныне — артист Большого театра и любовник дочери генсека. Идеальный посредник — тщеславный, жадный до денег и влияния, с прямым доступом к постели Галины Леонидовны. Дочь Брежнева находилась под постоянным наблюдением КГБ, и именно эта опасность делала игру увлекательнее.

В здании ЦК давно стихли последние шаги. Пора было переходить к действиям.

Материалы легли обратно в папку в прежнем порядке: групповые карточки «гетер», индивидуальные портреты, компрометирующие кадры партийных деятелей. Последними — фото Клавдии и Ольги. Задержался на них взглядом чуть дольше обычного. Всё вернулось в кожаный переплёт с цифрой «1955», переплёт — в сейф, на прежнее место за стопками секретных бумаг. Замок щёлкнул, дверца закрылась.

Вернувшись к столу, Ордынцев выключил лампу. Кабинет погрузился в темноту, лишь через неплотно задёрнутые шторы просачивался слабый свет уличных фонарей. В полумраке в его облике на мгновение проступило нечто нечеловеческое, не животное — иное, принадлежащее существу, которое лишь притворяется одним из людей.

Голод, едва ощутимый в начале ночи, теперь настойчиво требовал насыщения. Он надел пальто, подхватил портфель и вышел в дверь.

Фойе Большого театра сияло электрическим светом и хрустальными люстрами. Георгий Савельевич, прислонившись к мраморной колонне, с выученной вежливостью наблюдал за гостями. Костюм, скроенный с нездешней тщательностью, выделялся среди советской парадности, а бокал шампанского в руке почти не пустел. Вокруг жёны партийных чиновников демонстрировали эксклюзивные платья и драгоценности, мужчины в тёмных костюмах обсуждали перестановки в Политбюро, урожайность и предстоящий матч по хоккею, бросая украдкой взоры на балерин.

Оркестр тихо играл Чайковского, официанты в белых перчатках предлагали гостям шампанское и бутерброды с красной икрой. Ордынцев отметил заместителя министра культуры с громко смеющейся женой, редактора «Правды» с парижанкой и посла Восточного блока, тоскующего в поисках собеседника, знающего немецкий.

Наконец появился Борис Бурятцев — высокий, широкоплечий, с резкими чертами лица и чуть раскосыми глазами, уверенно прорезающий толпу. Десятилетний обмен услугами и информацией сделал их надёжными приятелями, а дар солиста располагать к себе женщин высшего света — особенно одну — превратил его в ценный актив Ордынцева. Заведующий сектором ЦК чуть шевельнулся, их взгляды пересеклись, и певец плавно направился к нему.

— Георгий Савельевич! Какая встреча! — баритон Бурятцева звучал глубоко и насыщенно, с модуляцией, которую оставляют годы вокальной работы. — Не ожидал увидеть вас здесь, думал, вы в Праге на конференции.

Они обменялись рукопожатием. Ладонь артиста была крепкой, сухой, а в глазах притаилось настороженное любопытство. Ордынцев знал это выражение — так держится человек, который понимает, что встреча не случайна, но ещё не знает, что за ней последует.

— Вернулся вчера, — сказал он в ответ с той лёгкой полуулыбкой, которая никогда не достигала глаз. — Чехи шлют приветы, особенно Кубиш из оперного театра. Говорит, вашего Бомелия из «Царской невесты» два года назад до сих пор вспоминают как откровение.

Лицо Бурятцева смягчилось от удовольствия — баритональный тенор был предметом его особой гордости.

— Кубиш? Дирижёр, невысокий такой,