Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

Лейла отскочила от Мирвайса, как ужаленная:

– Мы вас не обслуживаем. Освободите. Наше заведение… Здесь не обслуживают таких… Тех, кто за войну, – затараторила официантка. Катя растерянно огляделась. Все посетители устремили взгляды на нее. Даже музыка стихла. Но Мирвайс сохранил хладнокровие:

– Брудер, я тоже за мир. Присядь, и я тебе расскажу, кто тут кому Бодхидхарма. Ты же сам Добролюб и есть? А твой рудак через стриту мучается, так? Ок? Барахалла?

Заводила поперхнулся и действительно присел на стул.

– Вот ар ю токинг эбаут? Что там про мир?

Мирвайс коротко задумался. Но не о том, что ответить. Уже если не ошибся, просчитав заводилу, то и тут не ошибется. Задумался он о том, смолчит ли его дура-спутница. Наконец, решился:

– Брудер, ты про гетерархию слыхал?

– Типа того. А к чему?

– Я сторонник гетерархии. Это высшая демократия, и только за ней – настоящий мир. Мир – это не отсутствие войны, а состояние разрешенности и высокой осознанности проблем. Я понятно выразился в высоком обществе?

– Ну и что?

– А то. Гетерархия – наука. «Быть добру» и «победа» – это формы разных иерархий и времен. Если их не сочесть, то мира не будет. Это я тебе, брудер, как афганский афганец говорю, от сердца.

Парень усмехнулся.

– Да, складно. Складно врешь, Бодхидхарма. Но есть нюанс.

– Не прокатит. Ноу гоу.

– Варум?

– Буча, брудер. Мы здесь – за мир, и мы не хотим войны. Мы не хотим быть русскими, которые учинили Бучу. Нам стыдно.

– А где пруфы, брудер? Не так быстро на кочках. Да, я афганец. Когда у нас в Кундузе немцы разбомбили толпу мирняка у бензовоза, следствие шло много месяцев. А когда американцы целевым ударом расфигачили свадебный кортеж в Кандагаре, следствия даже не было. Это они потом, через несколько лет, сами признали. А вы уже приговорили себя же, сидя за тысячу камэ, и учите меня, афганца, где добро и какая на вид и вкус правда. Да ее у вас даже в меню нет! Так что я себя выгнать отсюда не дам ни по-хорошему, ни по-плохому. Или ты здесь готов сдохнуть за твой мир? Готов, брудер?

В благообразном лице ничего не поменялось, рука не полезла в карман, якобы за кинжалом, и все же все окружающие ощутили перемену в Мирвайсе – в нем напружинился зверь.

– Ладно, ладно, – попятился заводила вместе со стулом, – мы с Афганистаном не воюем, а Германию ваще любим. Берлин – мать городов русских. Лейла, дай ты им поесть, а сестре потом все-таки объясни, как тут жить, если жить с людьми.

И тут произошло то, чего опасался Мирвайс.

– Россия – вперед. Мы победим! – с вызовом выкрикнула Катя.

Заводила посмотрел на нее с сочувствием:

– Мы с тобой так старались, Бодхидхарма, так старались. Но ты же сам видишь, швестерхен не в адеквате. Кушать она не хочет, она абьюзер, народ уже агрится. Как ты эту науку назвал? Гетерархия? Вот пусть погрызет гранит… А сейчас – гуд бай. Лучше подобру.

Мирвайс понимал, что второй раз «развести на Бодхидхарму» парней ему не удастся. Надо отступить. Нет, он не боится их. Но если дуре-девчонке снова достанется, то как он будет выглядеть перед отцом?

Мирвайс поднялся из-за стола и твердо сказал Кате: «Уходим». Та притихла и послушалась. Кто-то приготовился свистнуть, кто-то отпустить злую шуточку, но заводила резко взмахнул рукой, как ножом обрезал – уходят, и пусть.

– Пусть лучше сменит школу. Куда-нибудь в Кузьминки, а по уму – в Ростов или в Краснодар. Без обиды, там таких побольше, – посоветовал он Мирвайсу.

Мирвайс и Катя очутились на улице. Небо пахло дождем или мокрым снегом. Тяжелая сырая туча легла на наконечник белого здания, которое вдалеке возвышается над кварталом.

– Не хочу домой, – по-детски стала канючить Катя.

– Пока дождя нет, пройдемся. Я тебе объясню кое-что.

– Не надо. Вы меня все равно не переубедите.

– Да мне плевать. Из-за тебя я голодный. Есть тут где поесть? «Грабли» есть? Пока тебя в Ростов не отправили, пользуйся.

Катя шутку не оценила и приготовилась дать отпор и тут увидела на той стороне улицы знакомые силуэты. Она подхватила спутника под локоть и предложила:

– Пойдем, пойдем, типа гуляем. Пошли по той стороне…

Мирвайс сразу разгадал этот маневр:

– Стойку взяла? Твои рядом?

– Не мои. Враги.

– Ну ясно. Расслабься, а то спугнешь. И не беги через дорогу, под колеса еще успеешь попасть. И вот что, я с тобой иду, но ты меня во всем слушаешь. Договор? Слово? Абгемахт?

– Слово. Абгемахт. Идем уже, там зеленый.

– Запомни, слово дала. Перейдем не здесь. Слушай меня.

Враги, идучи из школы к воротам, тоже заметили Катю, принялись тыкать в нее пальцами, приплясывать, смеяться. Так вышло, что компания выкатилась из ворот как раз тогда, когда Мирвайс с Катей перебежали дорогу напротив них. Столкнулись, как говорится, лицом к лицу. Челы оценили стать и возраст кавалера и обошли бы его молча стороной, но неприязнь к однокласснице перевесила здравый смысл страха. Челы пропустили Мирвайса, а когда оказались у него за спиной, языки не сдержались. «Эй, переростка, хромай на Донбасс, там тебя ждут орки», и всякое такое понеслось в адрес Кати. Тогда Мирвайс одним прыжком подскочил к ним, схватил за шею, под жабры, одного и надавил. «Еще раз рыпнетесь против сестры, я тебе лично член отрежу, и сжевать заставлю. Если кто-то из вас, из ваших братьев, из родителей. Так рудакам передайте. Один раз. А решите права покачать, европеоиды драные, так сюда весь Ош и Джелал-Абад придут. Резать станут вас вчерную, и ни прокурор, ни полиция не помогут». Прошипев угрозу, он брезгливо сбросил пальцы с шеи и был таков. Теперь он сам взял Катю под локоть и подтолкнул, привел в движение. Но она успела показать средний палец всей шобле. Те не проронили ни звука и не решились на ответный жест. Одна из девочек заплакала. Пострадавший же отвернулся, стыдливо сжав коленки, словно мальчуган, описавшийся на утреннике.

– Теперь ты будешь есть мороженое мелкими глотками и слушать, а я буду есть мясо большими кусками и говорить, – приказал Мирвайс. Они уселись в кафе возле стадиона «Динамо». Хозяйка, пожилая грузинка, Мирвайсу улыбнулась. Он тут нередко бывал и запомнился безупречной вежливостью. Но нынче он мрачен, и добрая женщина решила окружить его заботой и вниманием. Ему же хотелось поскорее поесть, промыть мозги дуре-спутнице, причем без лишних ушей, и сбросить ее с