Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

Катя сочла, что после сокрушительной победы над одноклассниками она простит новоявленному брудеру его соглашательство с добролюбами и мнестыдниками. Она готова была его выслушать. Заслужил. К тому же наглый подкуп в форме мороженого… Но то, что она услышала, когда Мирвайс сумел отбиться от забот хозяйки, ее взбесило.

– Футболом в Германии увлекалась, моя несдержанная сестра? «Шальке», такой клуб знаком?

– Слышала. А что?

– Сейчас он газпромовский, как здесь «Зенит». А когда-то он слыл рабочим, шахтерским. Его любил простой рабочий люд.

– К чему ты, брудер?

– Потерпи хоть чуть-чуть, не помешает по жизни. Игроков любили. Еще в те времена, когда там жили шахтеры.

– В Средние века?

– Ты слышала о Средних веках? Молодец. Может, ты еще и о Бодхидхарме слышала?

– Тоже из «Шальке?»

– Понятно. Я о полвека назад говорю. Там был игрок, забыл фамилию, но что-то вроде Беккенбауэра для местных. Кумир. Любимец. Он, когда закончил играть, то возле стадиона купил пивную. И все фанаты стали ходить к нему. Это ясно. А вскоре через дорогу какой-то злыдень открыл пивную для фанатов злейшего врага – «Боруссии» из Дортмунда. Этих ты точно знаешь, желто-черные.

– Знаю, знаю, о чем толк?

– В ту пивную валили те, кто приезжал на стадион и болел против «Шальке». Короче, схватила суть? Обе пивные всегда были полны народа. В одной – одни, в другой – другие. А потом выяснилось, что вторая пивная тоже его.

– Кого?

– Ты что… (Мирвайс еле сдержался) … Того, игрока, кумира.

– Вот сволочь. Аршлох.

– Вот и нет. Он – победитель. А мой рассказ не о нем, а о тебе.

У Кати редко лицо выражало ту степень недоумения, на которую оказалось способным теперь. Недоумение казалось девочке тем состоянием, глупее которого трудно что-то придумать человеку, который сам понимает, как жить, а другим не указывает, куда идти.

– О тебе!

Мирвайс с арифметической сухостью разложил перед Катей ее собственную ситуацию как типическую, обычную и даже универсальную. Есть тот, у кого есть ресурсы, денежные и информационные. Он – звезда. Он покупает две команды на одной и той же территории. Он делает все, чтобы они ненавидели все вокруг и чтобы «свои» носили только синее. Или желтое. «Эти твои мнестыдники из школы – синие. А твои радикалы, которые „за правду“, – желтые. Или наоборот»…

Катя бросила слушать. Какого черта! Откуда он знает про радикалов? Что он вообще знает про ее товарищей, про ее учителя! А сил возражать, выяснять не стало. Слабость овладела ей разом. Так норовистый щенок, набегавшись, мгновенно теряет силы и засыпает. Один вопрос – кто здесь тебе рад, Катя? – еще трепыхался в ее голове. В школе осталось выдержать совсем чуть-чуть. Что дальше? Поражение? Принуждение к покаянию? Лучше смерть. Смерть – замена счастию. Такой слоган она прочитала в чате. А этот оливковый умник взял на себя роль ее учителя? Пидо-гога? А ведь ему все равно. Победят ли синие, победят ли желтые. Он – типа, над боем. Запустить бы в него башмаком, как в студии у матери… Или мороженым. Тоже мне, пломбир он ей купил…

– Я домой, – собравшись с силенками, вклинилась в науку жить Катя. Мирвайс как раз излагал свои знания о том, каким образом лондонский банк MSBS связан со спонсорами того самого Сучкова. А это – самый глобалистский банк Британии, который учавствует в получении огромных прибылей от войны на Украине. Мирвайсу только показалось, что дура-спутница ему внемлет и что-то начала втыкать. Ее слова о доме вызвали приступ белого, холодного гнева.

– Доедать будешь? – выговорил он сквозь зубы.

– Не буду. Я сама доеду.

– Едем. Я увез, я должен вернуть. Я обещал тете Маше, не тебе.

Катя опустила голову. Мирвайс воспринял это как знак согласия. Он пошел платить к стойке, за которой стояла грузинка и глядела на него. Взгляд ее был печален и полон сочувствия.

– Эта девочка плохо ест, – сказала хозяйка Мирвайсу, выразив этим все свое отношение к Кате.

– А ее мать плохо спит, – понял ее и по-взрослому согласился он. Когда он обернулся, то Кати не увидел. Он бросился к туалету, пять минут потратил на ожидание и на оклики девочки. Рискнул заглянуть – пусто. Позвонил – номер заблокирован. Побежал к метро – не застал. Звонить отцу и Маше не стал. Его, не склонного к потению, сухого, как саксаул, афганца, прошиб пот. Змейкой струйка скатилась от шеи по позвоночнику и выползла через брючину.

Пассажиры в метро могли в тот день видеть красивого молодого человека, который мечется по перронам, по переходам и кого-то ищет. Отчаявшись найти Катю в подземке и осознав бессмысленность беготни в метро, он принял другое решение – ждать ее у подъезда ее дома. Выскочив из метро, он попал под тяжелый холодный дождь. Стиснув зубы, наперекор ветру, он выбежал из-под козырька. Во дворе спрятаться было негде, безнадежная стройка поглотила детскую площадку. Мирвайс стоял. Он ни разу не взглянул на часы. Решил, что будет стоять, пока не дождется. Либо в дом, либо из дома. Либо позор. В одном он уговаривал себя – что его ноги быстрее и они исправили его заминку.

Негодница явилась через полчаса. Она переждала явление природы в магазине. Мирвайс высказал ей все, что о ней думает, показав знание богатого народного русского языка. Затем взял ее под локоть и отвел в квартиру. Сдал Маше на руки, как бандероль. Получите – распишитесь… У Войтович был посетитель. Его лицо Мирвайсу показалось знакомым. Публичное лицо. «Куда ты, такой мокрый, обсохни, попей чаю», – конечно, предложила хозяйка. «Послушай взрослого человека, а то простудишься, пропустишь лекции про гетерологию», – с издевкой в голосе поддакнула Катя, прежде чем скрыться в своей комнате. Мирвайс отказался: «Я на такси. Благодарю. В нем согреюсь». Уехал. Когда дверь за ним захлопнулась, Катя высунула нос из своего укрытия, прислушалась и вскоре пришла на кухню, где беседовали Маша и Кеглер. Паша восседал на табурете.

– Так это был сын Логинова? Надо же, вот кульбит какой! И как, поела с ним мороженое? – обратился он к Кате так, словно с ней знаком с детства и посвящен в ее жизнь.

Катя недобро глянула на мать. Сдала, значит, ее старому лысому челу. Она догадалась, что