Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

либерализма, но он ведь проходит, пелена спала… Многие пытались и новым оружием, и старым, так что кладбища от Севастополя до Парижа и Веймара именами желающих пестрят. Немецкими, французскими, английскими. Ерунда, не станут кураторы тратить на какое-то ментальное оружие свои деньги… Паша и сам был не уверен в этой части балашовского рассказа. Что за украинец-циклоп, который всем рулит из Берлина? Он и не собирался упоминать об этом, излагая свое расследование (так ведущая обозначила жанр кеглеровского выступления), но будто какой-то черт толкнул его в спину или потянул за язык. Не черт, а девушка. «А роль украинских нацистов в этом просматривается, – так, без энтузиазма даже, а, скорее для порядка, поинтересовалась она, – Германия ведь отрицает суть нацистского режима на Украине». Вот тут Пашу едва не занесло с прямого маршрута на обочину. Тут он принялся нарезать винегрет из оккультистов-нациков, айтишников, смертников-афганцев… Хорошо, ведущая вовремя его «сбросила» на рекламу, а после новостей вернула в Германию. Ей хотелось побольше про реванш и про Шольца. И вид у Олафа – как у старого нациста. Каску бы на него эсэсовскую – подойдет. Под занавес ведущая, впрочем, сама вспомнила про укронацистов, мол, у них и у их хозяев мечта – извести русский дух. Но благодаря расследованию Павла Кеглера и работе многих других людей на журналистском ли фронте, или на фронте Донбасса, нет у них иного пути, кроме как на кладбище.

Был в жизни Паши Кеглера период, когда у него в квартире обитала кошка. Балашовы уехали в Германию, мама умерла, стало так одиноко, как на луне. Ночами вспоминались месяцы, проведенные в состоянии тыквы, которую ногами пинают, перекатывают из угла в угол вольера, куда запиханы шакалы, гиены, лисы. Они тоже боятся пинков людей, обутых в тяжелые ботинки. Но им любопытно, как гоняют тыкву… А кошка Мява появилась в квартире сама собой, как из воздуха. Он пришел – она сидит. Видимо, незаметно проникла, когда он выходил. Она предстала маленькой умной женщиной… и прожила у него двадцать лет. Да, это была очень умная и по большому счету верная долгожительница. Она привязала к себе Кеглера, и, кто знает, не из-за ее ли ревнивого взгляда в его жилище не задержалась женщина, жена… Под конец жизни Мява болела, однажды ей пришлось делать переливание крови, которое обошлось Паше в сумму, близкую к цене автомобиля. После присоединения Крыма к России, после защиты Севастополя от украинцев Паша вечерами осел дома, на диване, у телевизора. Он брал на колени Мяву и, гладя по шерстке, «объяснял политику». Это возымело на кошку странное действие – она стала уходить в ванную комнату, в уборную, там она забиралась на раковину, лапкой била по крантику холодной воды, пускала воду и бесконечно долго глядела на холодную струю с философской задумчивостью. А когда Паша из экономии стал заворачивать крантик потуже, Мява помутилась рассудком. Она злилась, начала больно кусаться и чахнуть. Однажды она прокусила Паше насквозь ладонь. Он отвез старушку к ветеринару, и тот вынес жестокий вердикт – опухоль в мозгу, гуманнее усыпить. Паша вернул Мяву домой. Он руководствовался мыслью о том, что если бы в туркменском вольере, в Оводон-Депе, его-тыкву предъявили вот такому лепиле, тот бы тоже дал совет «гуманнее усыпить»… Кеглер в горестном состоянии духа сел на кухне, наполнил стакан, только даже водка не выручила. Страх одиночества – верный спутник любви к живому, если это любовь не к себе. И вдруг до него донеслись непривычные звуки. Это были приглушенные звуки ударов. Как будто деревянными молоточками, обернутыми в тряпье, стучали по кости. Паша пошел на звук и застал такую картину: Мява отчаянно лупила лапой себе по морде. Первая мысль – да, окончательное помутнение рассудка. Уже было вмешался, но тут, на его глазах, из крохотной пасти выскочил зуб. Клык. Кошка вышибла его лапой, предварительно расшатав тычками. После этого кошка поправилась и достойно прожила еще шесть лет. Паша больше не заворачивал крантики, а она не кусалась.

К чему эта история? Бог ведает. Выйдя из огромного здания Дома радио на Пятницкой, Паша заглянул в Гроссбир, что в Большом Овчинниковском, заказал эля и… выдохнул. Дело сделано. Он был уверен, что вскоре, уже назавтра, ему примутся звонить журналисты разных изданий, просить интервью. Тревоги не было. Сомнений – тоже. Разве что едва-едва дала о себе знать досада на себя за минуту бормотания про ментальное оружие… А еще почему-то ему вспомнилась Мява. Ее клык, лежащий у него на ладони, возник перед глазами. Через полчаса ему позвонили с RT, еще через час – с «Первого канала». Он согласился, про себя решив, что уж там в блудняк с циклопами не даст себя затянуть.

Володя Логинов с Машей Войтович не жил и в любовную связь не вступил. Любовная связь… Что это? Еще недавно воспитанные люди использовали такое словосочетание. Нынче оно снесено на свалку. Не спит с Машей Вова, вот так. А видеться стали часто. По кафе да ресторанам не шляются, а сиживают у Маши на фатере. То на кухне, то в большой комнате. Большая комната – так еще говорят редкие москвичи. В Москве такие комнаты снова стали называть гостиными. Кати дома не застать, на рестораны никаких зарплат не хватит, а у Логинова в его берлоге – Мирвайс. Парень завел себе подругу из своей «Лумумбы» (так Логинов по старинке и с насмешкой называл РУДН), красивую узбечку из Ташкента. Не в общежитии же им время проводить… А у Логинова не легла к узбечке душа, только не мешать же сыну своей кислой миной на лице, а над лицом он не властен.

А Маша ждет приходов Логинова. Ей нравится, что у него снова «горит глаз». Ей это по душе. Глаз мужчины вспыхнул, когда он занялся в фонде своим делом.

В фонд Логинова еще зимой пристроил Раф Шарифулин. Шариф стал почетным пенсионером и заместителем председателя Союза ветеранов «Вымпела». Слово его среди «старых волков» ценилось. В фонде до прихода Логинова жили себе тихо, дышали ровно. Проводили конференции. К примеру, так: «Русский язык в Центральной Азии. Успехи и перспективы». Или так: «Роль и перспективы мирного атома в энергетике Центральной Азии». Обязательно перспективы и непременнно – в Центральной Азии. Спонсоры на большее денег не давали, да и незачем. Сотрудникам хватало, хватало и на офис возле метро «Аэропорт», и на то, чтобы устроить достойный фуршет для какого-нибудь нужного гостя из Бишкека или Астаны, обрадовать его бутылочкой хорошего