Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

захочет жить. Прочтя эти слова, Мухаммад испытал чувство, которое успел позабыть, – ревность, жгучую, как русская горчица, попавшая в нос. Он представил себе живое существо, женщину, которая стоит посреди двора где-то в Европе ли, или в Иране, и забота ее приземлена, как у птицы с крохотными крыльями. А рядом – низенько, в бреющем полете, учитель, его крылья черны и огромны, они приспособлены для парения в немыслимых высотах, выше гор Гиндукуша, выше скал Каргила, выше вершин Памира. Мухаммаду больно видеть такое. Это – как измена друга. Ревность – та капля яда, которая будит воспоминание о любви…

Мухаммад поначалу пришел в замешательство, прочтя письмо. Выбор слов, оборотов, путь мысли указывал на то, что Керим изменился. Схватка со злом? Он должен был очень измениться. Мухаммаду померещилось немецкое, расчерченное, как схема огромной землеройной машины, когда-то поразившая его. Может быть, Керим женился на немке, и это, «немецкое», все-таки проникло сквозь медь духа? Или Керим исчерпался? Дошел до своего Джинна моста и соединился с ним? Мухаммад раздумывал, раздумывал над письмом, так что скрип мозгов, казалось, мог разбудить его строителей, тех уйгуров, узбеков и таджиков, которые совсем недавно поступили в его распоряжение из Пакистана. «Да, – пришел он к выводу, – Керим потому и был с ними, с Одноглазым Джуддой, с Саатом, с ним, потому и пошел с ними в Германию совершать ужасающее, чтобы в решительный момент самому решить судьбу мира. Как его спасти, свершая кару или предотвратив ее. Он так и поступил. А затем исчез. Нет, оказывается, не исчез, а ушел жить. А теперь призывает своего последователя занять его место. Это ли не доверие? Это ли не любовь?» После ночи, проведенной в раздумиях, в перечитывании текста, снова в раздумиях, Мухаммад окончательно принял то решение, к которому склонялся после просьбы Клагевитца и после нападения на контору. Еще весной, сразу после нападения, он дал знать Саату, что пойдет к нему в подчинение, как только разберется с передачей дел. А тут выяснилось, что сам Саат и все его управление из Кабула перебирается в Кундуз. Одно к одному…

Мухаммаду, конечно, не могло быть известно, что план отдалить и отделить Черного Саата с его Чеченцем от Саваджа Ханани возник в головах у сотрудников Смоленса, в ЦРУ. Игру под названием «выращивай и рассаживай» они освоили прекрасно. Собственно, в ней нет ничего сложного. Разделяй ставки, чтобы всегда выигрывать, если ты – крупье. Смоленсу не понравились сообщения британских коллег, указывающие на все большую благосклонность Саваджа к гонцам из Пекина. Они предложили ему большие деньги, выгодные контракты, они пообещали всю страну покрыть камерами слежения и прочей шпионской аппаратурой, благодаря которой он, Савадж, будет обладать ушами и глазами даже там, где не было глаз и ушей американцев. А потом он, Савадж, станет самым сильным человеком в стране, даже станет эмиром, и тогда он, наконец-то, отдаст китайским фирмам месторождения меди и лития, даст строить дороги, даст, даст, даст, а Великий шелковый путь, протянувшись через Афганистан, отплатит Саваджу сполна. Смоленс даже не наморщил лба, он усмехался. Ох уж эти наивные конфуцианцы, они все еще считают себя самыми дальновидными и умными, они все еще видят в Китае ту обезьяну, которая с горы наблюдает за дракой тигра и медведя, происходящей в долине. Да, они – обезьяны. И они сами давно в долине. Пусть закинут денежки Саваджу и другим, пусть раскатают губу на литий и медь, пусть вложатся – тут-то их ставки просто сметет со стола тот, кто здесь крупье. А для этого он, Смоленс, усилит Саваджа, он сегодня усилит его теми, кто завтра захочет его ослабить.

Этого не знал и Черный Саат, уезжая вместе с Чеченцем, с охранниками, с подручными, со всей техникой в Кундуз, в прекрасный дом, который заранее оснастили генераторами и всем необходимым, чтобы адски умная машина рыжебородого ни на миг не прекратила свою работу. Переезд был осуществлен в обстановке строжайшей секретности, но, как сложился порядок вещей в Афганистане, чем больше секретность, тем раньше об этом узнают мало-мальски близкие к власти афганцы, их друзья, родственники. Узнал, конечно, и Мухаммад. И явился с поклоном в дом Саата, в его секретную миссию. Саат даже не удивился, одарил бывшего товарища комнатой для работы, автомобилем с водителем и даже позволил продолжить опекать стройку, если уж ему стало так дорого это мирное занятие.

В таком положении Мухаммада и застал Клагевитц, появившийся в Кундузе из кабульской преисподней, из-под самого «низа». Он мог бы быть доволен своим последним письмом от Керима, которое составлял долго, кропотливо, используя, как умел, возможности искусственного интеллекта. Письмо помогло справиться с задачей. Но, странное дело, чем дальше от Кундуза и Кабула, тем тревожнее становилось. Водитель-узбек, застреленный на дороге, зиндан – это случайность, или это чье-то последнее предупреждение? Он же сам указал в письме Мухаммаду, составленном от имени суфия Керима, что путь к Аллаху может подвести к самой бездне… Чертов Восток, здесь стоит что-то себе представить немыслимое, как оно и случится…

Глава 33

Катя с Логиновым у Седого и в Мытищах. Логинов ссорится с Мирвайсом и с Чолпон. Второй консилиум у Громады

Москва. 31 мая

Компания прыщавых с Катей вместе после экзамена по русскому языку направилась к памятнику Пушкина. Так было решено заранее, в чате, а потом утверждено у Германа Палыча. Надо в грозный час сбросить всю либеральную труху, все, что связано с западничеством, надо петь народные песни и песни военных лет, надо качать казацкую тему, надо, надо, надо… Герман не подхлестывал, но и не наложил вето – пусть возмужают, пусть потрутся локтями друг о друга, пусть потолкаюся, пободаются с полицейскими.

Как следует потолкаться не вышло. Они немного запоздали, драки уже шли полным ходом. Полицейские в тяжелых жилетах, в касках, на которых еще держались крупные капли недавнего дождя, в масках окружили бузу двойным кольцом и как раз готовились «заходить в толпу», когда у них в тылу появились грозные школьники, которые приплясывая, выкрикивали тоненькими голосами что-то про снос памятника, про замену Пушкина на какого-то то ли есаула, то ли Есаулова и декламировали стихи. Бронзовый гений молча взирал на них. Его затылок был освобожден от вечного голубя – он где-то неподалеку спрятался от дождя. Призыва отойти на бульвар, подальше, где и так поют, школьники не услышали, приказ встретили агрессивно – сгрудились, зашипели, протянули средние пальцы, у кого коротенькие, еще не