Альпийские снега - Александр Юрьевич Сегень

Тогда в Омске, гуляя с Марусей и ее друзьями, они продолжали спорить о том, надо ли оставлять дореволюционное искусство или оно хлам, плесень, мешает развиваться. Роман наизусть цитировал «Пощечину общественному вкусу»:

— Нет, граждане самоделы, все четко. Вот послушайте: «Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее иероглифов. Сбросить Пушкина, Достоевского и Толстого с парохода современности! Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней».

— Я тоже это читал, — сказал Драчёв. — Даже восхищался. И все-таки это дерзкий, но детский лепет. Кто забудет первую любовь, не поймет, чем от нее отличается последняя. И к тому же многие всю жизнь живут с первой любовью и счастливы, что не познали других. Например, мой отец, Иван Дмитриевич, и мать, Мария Павловна, как встретились, так и живут вместе, и любят друг друга.

— Это удивительно... — промолвила Маруся.

— А по-моему, такое часто случается, ничего удивительного, — возразил бойкий комбат.

— Я про другое, — сказала она. — Если у тебя отец Иван, значит, ты Павел Иванович, а у меня отец тоже Павел Иванович. Я — Мария Павловна, а у тебя мать Мария Павловна. Надо же, какие совпадения.

— А я считаю, что все эти отчества тоже пережиток прошлого, — рассердился Роман, но становилось очевидно, что его ария ухажера уже спета. — В передовых странах Европы и в Америке люди не носят отчества. Только имя и фамилия. Пора и нам перестать. Иной раз и не запомнишь, какое у него имя-отчество — Герасим Емпифидорович или Григорий Емпидикоколович.

— Емпидикоколович! — рассмеялась Лиза.

— А почему это они передовые? — возразил Драчёв. — Кто сейчас во главе мировой революции? Мы, жители новой России. Стало быть, мы и есть самые передовые.

— Точно! — согласилась Маруся, и Драчёв смекнул, что Роман давно осточертел ей со своими завиральными идеями.

— А по-моему, нам следует избавиться от отчеств, а имена и фамилии сократить до предела, — продолжал тянуть свою спетую арию проигравший ухажер. — Я хочу быть не Роман Вержбицкий, а Ром Вер. Допустим, не Мария Буранова, а Мара Бур. Коротко, как выстрел.

— Не хочу быть Марабурой, хочу оставаться Марией Павловной Бурановой.

Тут Павла кольнуло: захочет ли она поменять Буранову на Драчёву? Но тотчас Маруся успокоила:

— А выйду замуж, возьму фамилию мужа. Традиция есть традиция.

— Так смысл всей нашей революции в том, чтобы разбивать традиции! — воскликнул Роман.

— И я хочу оставаться Екатериной Гусевой, а не какой-то там Ека Гусь, — заявила Катя.

— Екагусь! — засмеялся Сергей.

— А тебя если сократить, ты вообще будешь Серсер, — усмехнулась Лиза.

— Он что, Серов? — спросил Драчёв.

— Сербовеликов, — ответил Сергей.

— Куда лучше, чем просто Сер, — сказал Павел. — Я тоже не хочу быть Пав Драч.

— Драч это что? Драчушкин? — ехидно спросил Ром Вер.

— Нет, — гордо ответил комбат. — Драч это Драчёв. Который не боится идти в драку. — И добавил: — За правое дело.

— А ты и вправду драчун, — сказала Маруся. — А все эти дурацкие сокращения... Получается какой-то дыр бул щир убещур.

— Заскоки поэта Кручёных, — выказал знание Драчёв.

— Я гляжу, мы знакомы с поэзией, — подбодрила его Маруся.

Так, болтая о старом и новом, они дошли до особняка купца Батюшкина. Роскошное строение сильно пострадало от взрыва, и до сих пор шли работы по его восстановлению.

— Резиденция Колчака, — объявил Виктор. — Видите ремонтные работы? Это на него покушение было. Но повезло, гаду, находился в другом помещении.

— Когда мы взяли Омск, мой отряд первым подошел к этому дому Колчака, — не сдержал хвастовства Драчёв.

— Ого! Да ты у нас герой Гражданской войны! — восхитился Сергей.

— Я тоже воевал, — обиженно произнес Роман.

— Воевал он... — фыркнула Маруся.

— Да, воевал, — встал в позу Ром Вер. — Омска не брал. Но пороху, знаете, тоже довелось понюхать.

— Ребята, айда на пляж купаться? — предложила Лиза.

— Там и лодочное депо открыли, — добавил Сергей.

— Конечно, айда! — подхватила Катя. — Ведь и собирались же.

И все весело ускорили шаг в сторону песчаного пляжа на берегу Иртыша, но Маруся вдруг остановилась:

— Стойте, самоделы!

— Что такое?

— Давайте так: вы идите купаться и на лодках, а мы с комбатом Драчёвым хотим завтра в театр. Пойдем в кассу. Купим билеты и найдем вас там, на реке. Вы же на «Фигаро» не собираетесь? Или, если кто хочет, мы купим билетик.

— Я с вами, — нерешительно произнес Роман.

— Здрасьте! Это же хлам, плесень! — решительно отрезала его Маруся.

— Ну, вообще-то хлам, — огорчился самодел Вержбицкий и первым зашагал дальше в сторону Иртыша.

А Мария Буранова и Павел Драчёв отправились назад, на Базарную площадь. Оставшись наедине со своей иркутяночкой, он малость взгрустнул — не с кем теперь спорить, некого одолевать в дебатах и тем самым проявлять себя. Но, однако, до чего же хорошо вдвоем!

— Хорошо без них, — словно прочла его мысли Маруся. — Честно говоря, поднадоели мои самоделы. Особенно Ромка. Из кожи вон лезет, лишь бы доказать, что он не такой, как все.

А Павел вдруг онемел. Почему-то не знал, что сказать. Минут пять шли вообще молча. То, что он увидел ее впервые, когда в авангарде вступил в Иркутск, приготавливалось на потом: она еще подумает, что он врет. Но в любви даже интендант становится нерасчетливым.

— А ты знаешь, это не первая наша встреча, — само собой вырвалось из него.

— В каком смысле? — спросила она.

— Я уже видел тебя однажды.

— Вот только не надо этого: «Мы где-то встречались».

— Я правду говорю. Когда моя тридцатая дивизия в авангарде пятой армии входила в Иркутск.

— И?

— Ты стояла около своей гимназии. И вместе со всеми махала нам. Ты ведь училась в Первой женской Хаминова?

— Училась. И ты что, меня запомнил?

— Запомнил. Ты была в шапочке, и на ее опушке снег сверкал, как жемчуга.

— Да, у меня есть шапочка с опушкой из овчинки, — улыбнулась она. — И сейчас мне кажется, что тебя я тоже видела. Твои веселые глаза.