Альпийские снега - Александр Юрьевич Сегень

— По садам и по бульварам растекается Москва, — с тяжким вздохом пропел Рогов строчку из жизнерадостной песни братьев Покрасс на стихи Лебедева-Кумача «Москва майская», но теперь ни жизни, ни радости в голосе водителя не звучало ни капли, и генерал нарочно подхватил и пропел так, как песню исполняли обычно — весело и бодро:

— Кипучая, могучая, никем непобедимая. Страна моя, Москва моя, ты самая любимая!

— Да уж... — снова вздохнул водитель.

— Что «да уж»? — укоризненно ответил Драчёв. — Михаил Иванович, вы на себя зря берете роль Михаила Илларионовича и во второй раз отдаете приказ отдать Москву неприятелю. Рановато. Подверглись общей панике? Отставить!

— Есть отставить, — ответил водитель и снова вздохнул, медленно продираясь сквозь скопище людей и машин на другую сторону Садового кольца.

Целый час прошел, покуда ему удалось юркнуть в Старо-Басманную, ныне улицу Карла Маркса.

— Ну, товарищ генерал, на Кырлу-Мырлу выбрались, скоро должны доехать и до Казанского.

Свернув с Карла Маркса в Басманный тупик, ехали еще полчаса, стараясь не задавить кого-нибудь в толпе беженцев, и наконец выбрались к западному фасаду красивейшего московского вокзала, который архитектор Щусев строил много лет, и последний этап строительства закончился только год назад. Теперь здесь царило столпотворение, и, прежде чем лезть в это человеческое месиво, Павел Иванович незаметненько перекрестил себя в том месте, где у православного человека должен висеть нательный крестик.

Через пять часов, окончив все дела и проверив ход эвакуации ГИУ — Главного интендантского управления — из Москвы в запасную столицу, как отныне именовали Самару, она же Куйбышев, генерал-майор Драчёв ехал на своей служебной эмке в обратном направлении. Смеркалось, и теперь потоки беженцев как будто устали, поредели, машина ехала быстрее, чем утром, когда от Красной площади до Казанского вокзала пришлось добираться три с половиной часа вместо обычных двадцати минут. И если утром бегство двигалось в одну сторону, с запада на восток, то теперь оно таковым и оставалось, только справа шла полоса, по которой можно ехать встречно, лишь время от времени останавливаясь, чтобы тебе уступили путь.

— Чего я только не насмотрелся, пока вас ждал, — сказал водитель.

— Воображаю.

— Одну бабу три такие же, как она, схватили, баул у нее отобрали и как принялись рвать: «Надвое ее, надвое!» Только поди ее разорви, по тройке лошадей надо с двух сторон. Что с людьми творится! Будто зря мы двадцать лет воспитывали коммунистическое сознание. А вы как считаете, Павел Иваныч, можно вообще его воспитать?

— Коммунистическое сознание? — Генерал задумался. — Думаю, можно. Но не за двадцать лет. Вон христианское сознание. Веками воспитывали, а так всему человечеству и не привили.

— Притом что Христос, думаю, был не глупее Ленина.

— Не глупее. И даже в жертву Себя принес.

— А что Давыдов говорит?

— Да я с ним там мельком виделся. Но он полон уверенности, что эвакуация мера временная.

— Эх, Павел Иваныч, нет ничего более вечного, чем временное.

— Это вы правы, Михаил Иванович. Казалось бы, глупость человеческая сколько раз высмеяна, изучена и все такое, хочется, чтобы она кончилась, а она вечна.

— Глупость, конечно, вредная вещь, согласен. Но ведь без дураков скучно!

— Это точно, — усмехнувшись, вздохнул Драчёв. — К тому же, не будь дураков, как бы мы знали, кто умный, а кто дурак?

На Кузнецком Мосту уже оказалось совсем спокойно, люди шли по своим делам, никуда не спешили, останавливались около «Окон ТАСС» — так теперь назывались воссозданные с началом войны известные с двадцатых годов «Окна РОСТА». Сегодня здесь красовались картинки Кукрыниксов «Что Гитлер хочет — и что он получит».

— Как считаете, товарищи, получит? — спросил он прохожих.

— Не сомневайтесь, товарищ генерал! — бодро ответил какой-то румяный юноша.

— Не сомневайтесь... — проворчала женщина с серым лицом и поспешила прочь.

Вернувшись в эмку, Драчёв сказал:

— Слушайте, Михаил Иванович, а давайте мимо Старой площади проедем?

— Мне не жалко, — ответил Рогов и от Лубянки поехал не прямо, а свернул налево.

Старая площадь выглядела нехорошо. Окна и двери закрыты, но в воздухе запах гари, дворники поспешно сметают отовсюду листы бумаги и жгут их, а заодно и выброшенные целые папки с бумагами, снуют милиционеры. Один из них тормознул машину, взял под козырек, произнес вопросительно:

— Товарищ генерал-майор?

Драчёв с недовольным видом показал ему удостоверение, и тот сухо еще раз откозырял:

— Проезжайте, товарищ генерал-майор. Просьба: не задерживайтесь, пожалуйста.

Вернувшись в здание бывших Средних торговых рядов, Павел Иванович, закрывая шторы, мельком спросил собор:

— Ну что, Василий Яковлевич, как тут?

И сразу же нырнул в дела. Секретарь Виноградов принес ему бутерброды и чай, но этот легкий ужин так же неторопливо пробирался с тарелок и из чайного стакана в генерал-майора, как сегодня они с Михаилом Ивановичем ехали на вокзал.

А в полночь всех вызвал к себе Хрулёв:

— Ну что, товарищи, денек нынче выдался на славу. Наелись говна московского под завязку. Сколько же у нас, оказывается, еще контры недобитой! Пора Берии продолжить дело Ягоды и Ежова. — Он вдруг усмехнулся. — Помните, когда Ежов Ягоду расстрелял, появился анекдот? Что в детском садике поставили спектакль: «Сказка про то, как ёжик ягодку съел».

Никто не засмеялся, только улыбнулись скептически. За день не осталось сил на смех.

— Все доклады я выслушал, — продолжил Андрей Васильевич, видя, что людям не до шуток. Он явно хотел их малость расшевелить, да не удалось. — Обстановка на нынешний час такова. Подготовка к эвакуации идет полным ходом, все со всем справляются. Предвижу вопрос: когда кончится паника? Паника, товарищи, остановлена. Вспышки мародерства строго пресечены. Самые дерзкие организаторы паники и грабежей быстро приговорены и расстреляны. К сожалению, нашлись некоторые в кавычках «товарищи», которые были застигнуты в момент сожжения партбилетов. Не задаю вам вопросов, но сразу сам отвечаю на то, о чем многие из вас хотели бы спросить, но ввиду служебной этики спрашивать не станут. Во-первых, товарищ Сталин в Москве и никуда эвакуироваться не собирается, заботясь лишь о других, чья эвакуация необходима.

«Слава Тебе, Господи!» — Драчёв мысленно перекрестился. Выходило, что он не наврал людям.

— Во-вторых, метро взрывать не будут, — продолжил главный по тылу. — Оно будет полностью использоваться и как