Альпийские снега - Александр Юрьевич Сегень

— Оба дрянь, — поморщился Климент Ефремович. — То, что ты мне рассказал про достоинства ватников, я в целом знаю. И если какие-то бойцы выбирают их вместо шинелей — пусть. Кому как удобнее воевать. Но для парада... Несолидно, генерал-майор. А говорили, ты все можешь. Где хочешь, штрипка, но достань мне недостающее количество новых хороших шинелей!

Драчёв разозлился: «Ты бы лучше воевал на Северо-Западе и на Ленинградском фронте, тогда и шинелей было бы в достатке». Но никак своей злости не проявил:

— Слушаюсь, товарищ маршал!

Покинув кабинет Ворошилова, с грустью подумал о том, как не хочется пускать себе пулю в лоб лишь из-за того, что этот упрямец не согласился на ватники. Почему танкисты могут выступать в своих комбинезонах, а не в шинелях, а его предложение о спецподразделениях в ватных куртках отвергнуто? Как там в шуточном стишке? «Все в порядке, лук на грядке, Ворошилов на лошадке». Еще штрипкой его обозвал...

Тут Драчёв вспомнил про своего французского сослуживца и решил навестить его, прежде чем сведет счеты с жизнью. От Куйбышева до Невской десять минут на автомобиле, и вот генерал-майор уже в больничном коридоре, с накинутым на плечи больничным халатом.

— Здесь ваш Арбузов, извольте видеть, — провела его медсестра в палату.

В углу у окна скорбно лежал он — повар Василий Арбузов и с полнейшим равнодушием взирал на явившегося гостя.

— Здравствуй, Василий Артамонович, — обратился к нему генерал-майор. — Что, брат, не узнаешь?

— Лицо вроде знакомое, — вялым голосом отозвался тот.

— Старший унтер-офицер Драчёв. Теперь, как видишь, генерал-майор.

— Драчёв? — немного ожил Арбузов и приподнялся, чтобы внимательнее разглядеть. — Как же, как же... Павел?

— Павел. Неужто изменился?

— Да нет, — наконец улыбнулся Арбузов. — Такой же. В генеральской форме только неприлично.

— Неприлично?

— Я хотел сказать, непривычно. Прости, товарищ генерал, нога разболелась, сил никаких.

— Вот оно что... А говорили, ты уже почти вылечился.

— Почти, да не почти. Опять воспалилась. Оттяпают они мне ногу по самое колено, вот что.

— Не оттяпают. Я прикажу. Ты извини меня, старый товарищ. Времени совсем нет, работой тут загружен. Я теперь заместитель главного интенданта Красной армии. Сам понимаешь.

— Большая шишка.

— Когда ты окончательно вылечишься, хочу тебя в Москву зазвать. В нашем управлении такой повар до зарезу нужен.

— Ежели вылечусь, товарищ генерал-майор, я обратно на фронт проситься буду. Без меня кто там моих ребят вкусно накормит?

— Ну, это мы еще поглядим. — И Драчёв похлопал Арбузова по плечу. Давай лечись, дорогой. Главное, что я тебя нашел, повидались...

В коридоре врач сказал:

— Скорее всего, придется. Арбузов всегда такой веселый, такой балагур, на кухне произвел революцию. В хорошем смысле. А сейчас видали, какой поблекший? Ничего не можем поделать, кровоток не восстанавливается, нижнюю конечность придется ниже колена отнять. Завтра операция.

— Жаль, — огорчился Павел Иванович. Что за день у него сегодня нескладный! Он написал записку. — Вот адрес. Пишите мне о том, как он будет. Мы с ним давние сослуживцы. Я его впервые после семнадцатого года нашел. Четверть века...

И Повелеваныч отправился снова на улицу Куйбышева. Печально входил в кабинет, отведенный для руководства интендантского управления.

— Товарищ генерал-майор! «Красный Перекоп»! — радостно встретил его Белоусов.

Не сразу и дошло, в чем причина радости.

— Неужели?

— Тысяча четыреста шестьдесят пять новейших шинелей. Баржа из Ярославля только что отправлена. Вот сообщение.

— Откуда и не ждали... — дрожащей рукой взял телеграмму Драчёв. — И правда.

Счастливчик же ты, Повелеваныч! А сразу надо было навестить Арбузова. И семья оказалась бы на месте, и всех этих мучений не было бы, и о пуле в лоб не пришлось бы помышлять.

Через полчаса он уже докладывал Ворошилову.

— Ну вот, а ты: ватники, ватники... Сам ты ватник! Молодец, генерал-майор, я твое усердие отмечу перед Верховным. Стало быть, теперь у нас во всем порядок?

— Во всем, товарищ маршал Советского Союза.

— Трибунал может отдыхать?

— Вполне себе может.

А когда он вернулся к Белоусову, тот вручил ему новую телеграмму. И вид у Василия Федотовича оказался не такой радостный.

— Что? Баржа затонула?!

— Нет, это от Давыдова.

Вскрыв телеграмму, генерал-майор прочел: «Срочно возвращайтесь Москву».

— Что? — спросил Белоусов.

— Фигаро здесь, Фигаро там, — вздохнул в ответ Повелеваныч.

Глава десятая

Совещание на Старой площади

Поезд из Куйбышева прибыл на Казанский вокзал вечером, в половине пятого. Генерала Драчёва встречала эмка с тем же номером, что и раньше, да вот водитель другой, незнакомый. Лет шестидесяти, с пузиком. Приветливым голосом сказал:

— Садитесь, товарищ генерал-майор, теперь я вас буду возить.

Павел Иванович сел, поехали.

— А что с Роговым?

— Убило его, товарищ генерал-майор. Бомбануло.

— Да вы что!

— Ужас, что творится! Бомбят нас беспощадно. Москвичи на убыль пошли. Хорошо, что не ночь, проскочим без приключений. Хотя сегодня в полдень одну фугаску бросил, гад, где-то на окраине.

— Чаще по ночам бомбят?

— И днем тоже, но в основном по ночам, суки. С вечера очереди к метро выстраиваются. Не зря товарищ Сталин такое метро для Москвы затеял — наилучшее бомбоубежище. Я раньше думал, на хера такие станции, как императорские дворцы? Куда столько деньжищ укладывают? Зачем? А теперь вижу мудрость: людям приходится свои дома покидать, так хоть отсиживаются в богатых интельеврах. Все не так тоскливо. Наилучшие места, конечно, в вагонах, там и теплее, и сиденья удобные для лёжки. Но в них пускают только детей с матерьми.

— Ну и правильно.

— Конечно. На платформах тоже в основном дети и женщины. Мужик пришел — шагай в тоннель. А в тоннелях-то не так удобно, мрачно к тому же. Вот житуха настала!

— А что же зенитчики?

— Не сказать плохого, работают. Но ведь не боги.

Немецкие бомбардировщики впервые стали долетать до Москвы через месяц после начала войны. В ночь на 22 июля прошла первая сильная бомбардировка, продолжавшаяся более пяти часов, немцы осыпали Москву зажигательными бомбами и фугасами, прокатилась волна пожаров. И так время от времени повторялось весь август и сентябрь, чаще до Москвы не долетали, наша ПВО работала успешно, но раз в неделю они прорывались и бомбили. Москвичи признавались, что привыкли к бомбежкам,