Промка - Дмитрий Сергеевич Филиппов

Вожак рванулся к товарищу, упал перед Калиной на колени.

– Сейчас, сейчас…

Он открыл аптечку Калины, одним резким движением выдернул жгут и быстро, не теряя ни секунды, перемотал ногу.

– Сейчас… Потерпи, родной…

Он шарил рукой в аптечке и не мог найти обезбол.

– Сука… Где же ты…

Калина хрипел и смотрел на небо удивлённым взглядом, не узнавая этот мир от болевого шока.

Тогда Кирилл открыл свою аптечку, вытряхнул жгут, индивидуальный перевязочный пакет…

– Да где же ты…

Обезбола не было и у него.

Калина вдруг дёрнулся, выгнулся, захрипел сильнее и замер. Взгляд его остекленел.

– А-а-а-а-р-р-р… – заревел Вожак.

Его душила бессильная ярость. Он выбежал на середину дороги и заорал:

– Ну, чего тебе надо? Чего? Довольна, сука? Довольна? Ну, вот он я! Забирай, забирай, тварь!..

Вторая мина упала у самых ног. Мир на мгновение окрасился в красный цвет и пропал.

7

Вода из крана капала медленно и противно.

Первые сутки каждая капля взрывалась фугасом в голове, отдаваясь резкой болью в затылке. На вторые сутки боль стихла, и пришла бессонница.

Чиж ворочался на пыльном матрасе, укутываясь в спальник с головой. Мимо него проходили люди, бывшие когда-то боевыми товарищами, справляли малую и большую нужду. К запахам туалета Чиж так и не смог привыкнуть. Казалось, он весь пропитался аммиаком и нечистотами, но обоняние было не обмануть. Чижик плотнее закутывался в спальник, отворачивался к стенке и дышал ртом, насколько хватало сил и терпения.

Ночью вздрагивал каждый раз, когда в туалет заходили сонные бойцы. Он научился узнавать каждого по звуку шагов, по шаркающей походке.

Он стрелял у товарищей сигареты и старался не выходить из своего нового жилища, чтобы не столкнуться ненароком с Гувером. Командира он боялся, как огня. И ещё он боялся смотреть в глаза парням. Понимая, что упал на самое дно, откуда нет дороги назад, откуда не выбраться, Чиж вспоминал прежние месяцы службы, вспоминал Вожака, Спрута, Штурмана, Инженера… Вспоминал их разговоры перед сном о доме и о Победе, и к горлу подкатывал горький комок стыда, раскаяния.

Обед и ужин ему приносил дневальный в одноразовой пластиковой посуде. Гувер запретил ему садиться за общий стол, и Чиж ел в туалете, жадно и торопливо, словно еду могли отобрать в любой момент.

Когда в туалет заходил командир, Чиж сжимался от страха, стараясь стать невидимым и бесплотным. Но Гувер не обращал на бойца никакого внимания, делал свои дела и молча уходил.

Так прошла неделя.

На седьмой день Гувер зашёл в туалет, долго смотрел на Чижика брезгливым взглядом и, наконец, произнёс:

– Сейчас идёшь в баню, моешься, стираешь вещи. Потом возьмёшь телефон у дежурного и позвонишь домой, успокоишь мать. Она мне уже всю плешь проела. Завтра утром с Парнасом едете в строевую часть, пишешь рапорт обо всём, тщательно и подробно.

Чиж молчал, опустив голову, не глядя командиру в глаза, и мелко кивал.

Гувер помолчал и добавил:

– У меня было сильное желание сдать тебя в штурмовую роту, но есть нюанс. Ты хоть и говно, но наше говно. Сейчас отдуплишься и пойдёшь на задачу вместе со всеми. Струсишь ещё раз, и я тебя лично пристрелю. Как собаку.

Чиж продолжал кивать, заколдованный спокойным голосом Гувера.

– Ответа не слышу.

– Есть, товарищ майор, – тихо произнёс Чиж.

– Вот так-то лучше.

Чиж не знал, что в штабе Гувер отстаивал его до последнего, и только личный авторитет командира сапёрной роты убедил комполка не рубить с плеча. Чиж об этом не знал, да и никто в роте об этом не знал.

Жизнь в сапёрном подразделении шла своим чередом, только атмосфера стала дёрганой, напряжённой. Бойцы меньше шутили и улыбались, вообще стали как-то тише разговаривать. Уже погибли Поэт, Хопеш и Охта, Бардак и Змей, Полюд и Хэм, Ниндзя и Каспер. Затрёхсотились Падрэ, Спрут и Водолаз. Рота таяла медленно, но неумолимо, как снеговик по весне, забытый счастливой детворой.

Страх не отпускал Чижа.

Страх проник под кожу и впитался в кровь. Сердце с каждым ударом прогоняло этот вирус по всему организму, и не было лекарства, чтобы вылечить Чижа, избавить его от этой болезни.

Он всё понимал, прекрасно понимал: и презрение Гувера, и отношение товарищей, и собственную слабость. Понимал, и был бессилен что-либо исправить в самом себе. Это было за пределом его совести.

Чиж никогда не был героем и не стремился им стать. Дрался, конечно, как и все мальчишки в детстве, от проблем не бегал, жил обычной жизнью обычного человека. И, конечно, не подозревал в себе этой ментальной проказы. Но на войне, столкнувшись со смертью лицом к лицу, впервые в жизни испытав этот инфернальный ужас небытия, задрожал и сломался.

Он в одно мгновение понял то, о чём ещё никто в роте не догадывался: смерть не избирательна!

Индульгенции не существует. Там, где всё свистит и взрывается, ты бессилен перед её дыханием. Смерть невозможно убаюкать, заговорить, с ней бессмысленно торговаться. И когда ты осознаёшь, что от тебя ровным счётом ничего не зависит, – в сердце проникает ужас.

Не понимал Чиж только одного: на войне боятся все! Абсолютно все!

Требуется очень много сил и воли, чтобы заставить себя идти туда, где убивают и умирают. И чтобы найти в себе эти силы – нужно заранее умереть. Нужно смириться с тем, что всё самое страшное уже произошло. Только так можно преодолеть этот страх. А для этого нужно горячо верить, что существуют на свете вещи, гораздо более ценные, чем твоя собственная жизнь.

Чиж об этом не догадывался. Просто не было у него такого опыта. И даже сын, оставшийся дома, которого он любил больше всех на свете, не стал для Чижа спасительным якорем. Страх уже сожрал его изнутри, и с этим было ничего не поделать.

Рота принимала Чижика со смешками, но без злости и отторжения. Как юродивого, про которого сразу стало всё понятно: пользы мало, но и вреда никакого. Чиж и сам ни к кому не навязывался, но заискивающие повадки потушить в себе не мог. Гладко выбритый, в чистой отстиранной форме, он внешне ничем не отличался от остальных бойцов, и только глаза, словно бы провалившиеся в глазницы, отличали его от остальных. И это клеймо отверженности было не смыть, не стереть наждачной бумагой.

В один из туманных декабрьских дней Гувер построил роту и объявил:

– Завтра проводим