Пир победителей - Николай Борисович Макаров

Например, взять эту, где они уже отец и мать двух девочек, 1926 год, ему двадцать девять, ей двадцать шесть. На Марии серая блуза с вишнёвым воротником, на Павле френч с накладными карманами, в петлице ромбик комбрига, лицо решительное, как у возмущённого юноши: какой я вам мальчик, тётя! И у жены такое же: я, между прочим, уже мать двоих детей! Это уже тогда они стали обращаться друг к другу не Павел и Маша, а отец и мать. Так им казалось взрослее.

Ах, эти первые годы брака!

Голод, холод и нехватка – три советские музы. Это вам не боттичеллиевские вполне себе упитанные, с животиками и пышными ягодицами. Граждане Страны Советов ходили почти скелетами. Толстые мужчины и жирненькие женщины стали в моде – значит, при еде, а если к ним прилепиться, и тебе перепадёт. Подружки подначивали Марию:

– Жена интенданта, а такая же, как все, худущая.

– Что же, если интендант, должен хапать?

– И на работу, как все, трясётесь в сорока мучениках?

– Как все.

Сорока мучениками назывались конные дилижансы. Кроме них, никакого другого транспорта не существовало, и давка в них всегда стояла нечеловеческая.

Из развлечений по-прежнему оставался драмтеатр под фигурой крылатого гения, возносящего высоко над головой свою лиру. Но на спектакли денег хватало не чаще одного раза в неделю. Синематограф гораздо дешевле, открылся кинотеатр «Художественный», но кино, питающееся произведениями писателей, обоим казалось какой-то усмешкой над литературой. Только толстовский «Отец Сергий» режиссёра Протазанова понравился. Вместе обсуждали, нужно ли вообще такое искусство, когда есть книги.

– Я вижу отца Сергия таким, ты – другим, кто-то ещё – по-другому, а в кино увидели, и у всех он становится именно таким, как его показал актёр, – размышляла Маша. – Хорошо ли это?

– Так и в театре то же самое, – возражал Павел. – Нет, наглядное воспроизведение нужно. Оно доходчивее. Хотя сужает восприятие.

– Вот и я про то же. Книга заставляет размышлять, думать о том, как мог бы поступить герой иначе. А тут тебя ставят перед фактом: только так и никак по-другому.

– Потому что синематограф это один вид искусства, а литература – другой. Скажем, «Пиковая дама» – повесть Пушкина, и «Пиковая дама» – опера Чайковского. Очень разные произведения. Или ты скажешь, надо Чайковского запретить?

– Нет, Чайковского не надо запрещать… Я всегда восхищалась началом его «Пиковой дамы». Чудесное утро, нянечки и гувернантки выгуливают детишек, кадеты маршируют, распевая залихватскую песню «Отечество спасать нам выпало на долю…», и тут появляется мрачная личность Чекалинский: «Чем кончилась вчера игра?» Замечательное противопоставление жизни нормальной и жизни картёжников! И всё же… Вот, скажем, в повести у Толстого есть загадка. Почему его отец Сергий не верил в то, что он способен творить чудеса, а при этом творил их?

– Это была сила внушения. Люди верили, что он творит чудеса, и у них они случались… Впрочем, я не верю в чудеса, хоть ты тресни. Человеческие подвиги и добрые дела – вот подлинное чудо!

– В фильме эта тема чудес вообще не звучит. И я считаю, что синематограф – искусство поверхностное, по отношению к литературе второстепенное.

– Частично я с тобой согласен, а частично нет.

– Нельзя быть таким частичным.

– Хочешь меня обидеть?

– Мнение мужчины должно быть твёрдым.

– По-твоему, мужчина не имеет права сомневаться?

– Имеет. Но его сомнения нужно скрывать от других.

– А я ничего не хочу от тебя скрывать. От других, ты права, а от тебя – нет. Потому что тебя я люблю.

– Ладно, убедил. Я тебя тоже, если ты ещё не в курсе.

Зимой развернулась борьба с неграмотностью, и Маша записалась преподавать в одном из кружков при военном округе. Ей даже слегка приплачивали. А главное, библиотеки стали бесплатными, их держателям платило государство, и теперь эту статью спокойно вычёркивай из списка семейных расходов. И Драчёвы стали чаще брать книги, больше читать, обсуждать прочитанное, спорить, а иногда даже ссориться от несогласия друг с другом. Таким камнем преткновения стала «Анна Каренина».

– Не понимаю, за что такие хорошие люди могут любить столь пустую женщину! – возмущалась Мария.

– Разве она пустая? – удивлялся Павел.

– Вот, и ты такой же, не видишь всей её пустоты.

– Ну, она была красивая, весёлая.

– Про красоту это ты зря. Даже у Толстого сказано, что особой красотой она не блистала. Всех почему-то умиляли её, видите ли, миниатюрные ручки и ножки. Фу, гадость какая! Сама полная, а ручки и ножки, как у ребёнка. Даже как-то неестественно. Да и весёлости в ней я что-то не наблюдаю.

– Хм… Но…

– Что «но»?

– Я бы сказал так: Толстой показывает её привлекательность через восприятие других людей. И если говорится, что мужчинам она нравилась, читателю этого достаточно.

– Чисто мужская логика. Ты, значит, тоже стал бы вокруг неё увиваться.

– Да почему же, Маруся! Я тебя люблю, и на неё бы даже не посмотрел. Или посмотрел и сказал бы, да, есть за что влюбиться, но любить бы всё равно продолжал тебя.

– Потому что я совсем другое. Там где-нибудь сказано, что Анна Каренина читает книги, любит театр, заботится о своей стране, о народе?

– Да уж, заботится она только о себе самой, – усмехнулся Павел, признавая, что такие наблюдения ему в голову не приходили.

– В том-то и дело, – продолжала Мария. – Кто как посмотрел, кто что сказал, кто осудил, кто поддержал. Не зря мы этот старый и пустой мир свергли, всех этих светских львиц, прожигателей жизни.

– Но Толстой хотел показать, что любовь может приносить не только радости, но и несчастья…

– А где там любовь? Вронский, да, он любит. Но она любит не Вронского, а его любовь к ней. Отвратительная женщина. Ей, видите ли, скучен муж. Человек, всего себя посвящающий служению Отечеству. Пусть он служит той России, которую мы уничтожили. И правильно сделали. Но Каренин – человек дела. А для меня главное в мужчине, чтобы он чему-то себя посвящал целиком и полностью. Как ты, например. Я вижу, что ты работаешь много и честно, ты занят тем, что у тебя хорошо получается. И горжусь тобой, что ты мой муж.

– Разве любят за что-то, а не просто так?

– Просто так любить человека пустого, бездельника, дурака, подлеца можно лишь недолго. А потом пелена спадёт с глаз, и