Пир победителей - Николай Борисович Макаров

– Вы такая мудрая, Мария Павловна! Вам сколько лет, простите?

– А что, в двадцать три года нужно быть глупенькой?

– Да нет, я согласен со всем, что ты говоришь. Анна и впрямь пустышка, Вронский в своей любви потерял себя как человек дела. И мужчина действительно должен себя посвящать не только любви к жене и детям, но своему призванию, которое должно приносить пользу людям. Но…

– Но что «но», Павел?!

– Но всё-таки я читаю Толстого и испытываю магию его слова. И забываю обо всём, что ты сейчас выставляешь.

– Магия какая-то!..

– Да, магия слова. Есть такое понятие.

– Мне это непонятно. Ты, человек аккуратный, строгий, даже педант, и говоришь про какую-то магию. Выкинь её из головы.

– Не могу, она мне нравится. Или ты взяла курс на моё переустройство? Учти, я не глина, из меня горшки лепить не получится.

– Больно мне надо!

– Вот то-то же!

– Попрошу не прикрикивать на меня! Ладно, не буду из тебя ничего лепить, ты уже до меня слеплен. И слеплен довольно крепко. Давай обнимемся, крепыш мой!

– Другое дело.

– И всё-таки, возвращаясь к этой твоей Анне Карениной…

– Моей?!

– Ну не твоей, не твоей. Вот смотри, там у Толстого чётко сказано, что телесную близость с Вронским Анна воспринимала чуть ли не отвращением. Разве это любовь? Вот я люблю тебя, и испытываю с тобой только наслаждение… Обними меня ещё крепче, целуй!..

И не только из-за противоположностей в суждениях, а и по поводу разного отношения к самой книге случались стычки. Павел считал, что нельзя одновременно есть и читать.

– Ведь суп летит во все стороны, а у тебя книга раскрыта прямо перед тарелкой. Брызги же.

– Я что, неаккуратно ем?

– Да вон же, пятна на странице появились.

– Жизнь всегда оставляет пятна.

– Но можно же этого избегать. А ты читаешь и ешь одновременно суп или компот. Это возмутительное…

– Свинство?

– Ну, не свинство…

– Хочешь сказать, что я свинья?

– Нет, не свинья…

– Кто же я? Договаривай.

– Свинка. Причём, очень хорошенькая.

– Хрю-хрю!

– Ладно, ешь как хочешь. В конце концов, через двести лет по этим пятнам учёные установят, чем питались советские граждане зимой 1923 года.

Они ссорились и быстро мирились, мирились и снова ссорились, и вновь мирились. Люди называют это первое время молодожёнов притиркой. Если притёрлись друг к другу, наступит лад, а если не смогли, то так и будет всё сикось-накось.

Незабываемая встреча нового, 1924 года! Впервые вместе. Весь вечер танцевали всё в том же особняке, где и расписывались. Играл оркестр, нарядная ёлка сверкала огнями, в буфете продавалось скудное угощенье, но и без него душу распирала радость.

Ещё у всех на памяти сквозило, что девять лет назад царь Николай запретил этот праздник как вражеский, мол, он к нам пришёл от немцев, а с началом войны, очень разъярившись на своего родственника кайзера Вильгельма, русский император объявил войну всему германскому. Петербург переименовал в Петроград. Хотя Шлиссельбург, Екатеринбург и Оренбург оставил, бутерброд не превратил в маслохлеб, галстук – в шеебрюх, парикмахера не переиначил во власодела, фейерверк – в огневушки-поскакушки, а фрейлин не стал называть девчатами.

Ленин любил Новый год и ненавидел царя Николая, а потому, придя к власти, вернул людям новогоднюю радость, нарядную ёлку, подарки, хороводы, самолично развлекал детей в Сокольниках.

Впрочем, сейчас о Владимире Ильиче приходили только печальные новости, он сильно хворал, в печати скреблись сводки о его здоровье, а 21 января лица газет почернели от сообщений о том, что первый председатель Совета народных комиссаров СССР скончался от кровоизлияния в мозг как следствия атеросклероза сосудов.

– Он был головой революции, вот почему смерть, как явление контрреволюционное, ударила его именно в голову, – печально произнёс Павел Иванович.

Подобно многим другим советским людям, Драчёвы тяжело переживали смерть вождя, словно умер некий общий предок. А потом в их семье сквозь кору скорби, одолевшей жителей первого в мире государства рабочих и крестьян, пробился росток радости – Мария оказалась беременной.

Омск постепенно передавал бразды правления Сибирью другому городу – Ново-Николаевску, туда перебирались главные учреждения, включая штаб СибВО, даже газета «Советская Сибирь».

Через полгода после женитьбы Павла Ивановича назначили комиссаром военно-хозяйственного отдела Сибирского военного округа. Если короче, то по принятой тогда повсюду привычке всё превращать в аббревиатуры – военкомом снабокра. А доселе он числился как помначснабокр. И молодая жена стала иногда в шутку звать мужа «мой милый снабокр».

Прощай, Омск! Драчёвым предстоял переезд в Ново-Николаевск. Непредвзятую и объективную характеристику написал Павлу Ивановичу в дорогу начснабокр Руднев. Помимо хвалебных фраз про то, как он сил не жалеет, дисциплинирован, аккуратен, в работе усидчив и по его способностям нужно предполагать в будущем вполне самостоятельного работника, там попадались и такие любопытные пассажи: «большой законник, порой даже формалист», «хромает способность военным языком выражать свои мысли», «до крайности самолюбив» и, о ужас! – «марксистски развит недостаточно». Что тут поделаешь, если произведения русских писателей-классиков Драчёв глотал куда охотнее, чем несъедобные труды классиков марксизма.

Ново-Николаевск после Омска производил худшее впечатление – мощёных дорог почти нет, кругом грязища, здания в основном уродливые, на Николаевском проспекте лишь сияет своим величием Александро-Невский собор в неовизантийском стиле, с недавних пор принадлежащий обновленцам, а сам проспект уже никак не Николаевский, а Красный, и ходят слухи, что и город скоро переименуют в Красносибирск.

Поначалу их поселили на улице Революции, бывшей Дворцовой, в красивом здании гостиницы «Метрополь», в длинном узеньком номере, пообещав вскоре переселить в большую квартиру. Оказалось, это даже не отдельный номер, а комната в номере, разделённом фанерными стенами на три части. И хорошо ещё, что им досталась не середина, а бок, у которого правая стена всё же каменная. Слышно лишь соседа слева, ночью у него долго звучал женский смех, потом недолго скрипела пружинная кровать, раздавалось тихое «ах!», и всё умолкало.

В первое утро этот сосед по фамилии Милованов пришёл знакомиться, а познакомившись, спросил:

– Ленинские кирпичи уже купили? – и показал некое подобие колоды игральных карт, только вместо изображений королей, дам, валетов, тузов и цифр на них красовалось: «Кирпич на Дом памяти В.И. Ленина 10 коп.». Решением бюро новониколаевского губкома РКП(б) выпускаются бон-карточки на изыскание средств для строительства здания-памятника «Дом Ленина». Есть у вас такие?

– Ещё нет.

– Тогда с вас за двоих двадцать копеек.

– А с меня не положено по беременности, – сказала Мария.

– В таком случае десять.

Пришлось раскошелиться.

– Откуда ты знаешь, что с тебя не положено? – удивился Павел, когда Милованов