Пир победителей - Николай Борисович Макаров

– Санаторий?

– Представьте себе. Только не такой, как здесь. «Путёвку в жизнь» видели?

– Видели.

– Это там снимали. Трудовая коммуна в Болшеве, созданная ещё по инициативе Дзержинского. Это по Ярославке. Ей руководил чекист Погребинский, близкий друг Ягоды, он построил множество зданий, получился такой солидный лагерь, вполне пригодный для обитания. Но Ежов и до него добрался, коммуну разогнал, а Погребинский застрелился, не дождавшись ареста. Вот сюда-то нас и привезли. И здесь создали конструкторское бюро за колючей проволокой.

– Это когда произошло? – спросил Драчёв.

– Август тридцать восьмого, – ответил авиаконструктор.

– Всё правильно, – сказал интендант. – Как раз Берия стал первым замом у Ежова и всю власть стал к себе пригребать. Так что, вам его благодарить надо, а не сукой называть. Ежов бы вас к стенке поставил, а Лаврентий Павлович спас.

– Ну, в общем, вы правы, – виновато вздохнул Туполев. – Привезли нас, расселили, выдали одежду по единому образцу, а главное – впервые после Бутырки накормили хорошим обедом. Таким, что казалось, парижские рестораны – ни в какое сравнение! Паштет из печёнки, борщ, жареная курица с макаронами. Наверное, это был самый вкусный день в моей жизни. После бутырских помоев.

– Ещё бы!

– Так я стал работать в учреждении, которое зэки в своём обиходе именуют шарагой. Или шарашкой. Когда нас туда привезли, там уже работали мои дорогие сотрудники: Володя Петляков – начальник бригады разработки летающей крепости ТБ–7, Вовка Мясищев – гений крыла, Саша Надашкевич – мой зам по вооружениям, немец Курт Минкнер – спец по двигателям, итальянец Роберто Бартини, который «обратную чайку» изобрёл.

– Это такая особая конфигурация крыла, – пояснил Драчёву Фалалеев и смешно попытался изобразить излом крыла самолёта руками.

– Мы все оставались заключёнными, но при этом ощущение, что мы выбрались из-под земли на небо, в первые недели буквально окрыляло. Кормёжка нормальная, лагерь окружён глухим забором, поверху – колючая проволока, но располагается в чудесном сосновом бору, и воздух упоительный, гулять можно. Отношение уважительное, никаких тебе допросов, окриков. Бараки тёплые, просторные, чистые, можно сказать, уютные. Один барак спальный, в другом столовая, третий, самый большой, для работы, оборудован столами и кульманами, всем необходимым инвентарём. Если чего не хватает, напишешь заявку, вмиг доставят. Созданное в Болшево ЦКБ быстро сработалось. Кого там только не было! Авиаконструкторы, корабелы, танкисты, химики, артиллеристы… Все в тюрьмах изголодались по работе не меньше, чем по еде. Работоспособность зашкаливает. Некрасов, которого в шарашку привезли почти мёртвого, постепенно оклемался. Да и все довольно быстро обрели здоровый вид. Жратва, воздух, работа… Вот только нет рядом жён и детей. На моё пятидесятилетие явился Берия, поздравил, привёз моих любимых яблок апорт. Я ему: «Всё хорошо, товарищ нарком, но почему к нам родных нельзя пускать? Хотя бы раз в месяц». А он, сука… Вот почему я его всё-таки сукой называю… «Баб захотелось? Хер вам, а не баб, троцкисты сраные!» А из нас всех троцкисты, как из жопы балалайка.

– Вообще-то, это фрейдистская теория, – заметил Павел Иванович, едва удержавшись от смеха, представив себе такую разновидность любимого русского народного инструмента.

– Фрейдистская? – спросил Фёдор Яковлевич.

– Ну да. Зигмунд Фрейд, австрийский психоаналитик, доказывал, что в отсутствие женщины мужчина более способен к творчеству. Возникает сублимация – преобразование полового стремления в общественно-полезные достижения. У нас её стал вводить не Берия, а гораздо раньше Вацлав Менжинский, начитавшись Фрейда, уже с начала двадцатых годов предлагал Феликсу Дзержинскому устроить такие шарашки – учреждения, в которых заключённых содержали бы в таких же условиях, как нам рассказывает Андрей Николаевич. Лишённые возможности удовлетворять сексуальные инстинкты, они под влиянием сублимации приносили бы больше пользы обществу.

– Это изуверство какое-то, – возмутился Фалалеев.

– Полностью с вами согласен! – воскликнул Туполев. – Пусть тогда и руководителей страны держат в шарашках, и пусть они сублимируются на пользу обществу.

– Хорошо, что нас никто здесь не слышит, – улыбнулся Драчёв, оглядываясь по сторонам. Они стояли совершенно одни на берегу реки Москвы возле лодочной станции. – Согласен, методика ужасная. Я с начала войны не виделся с женой и дочками, они сейчас в эвакуации в Новосибирске. Тоска гложет. И хоть убейте, я не вижу, чтобы я работал лучше в разлуке с моими любимыми, чем когда они находились у меня под крылышком.

– Ишь ты, «под крылышком», – засмеялся Туполев. – Гляньте, товарищ генерал-майор авиации, наш интендант тоже использует авиационные термины.

– Он вообще поэтическая натура, – сказал Фалалеев. – Мы с ним с начала войны хорошо знакомы, вместе хлебали горькие щи отступления. Я всегда поражался необыкновенной начитанности Павла Ивановича.

– Мы когда познакомились, у него под мышкой был Достоевский, – улыбнулся Андрей Николаевич.

– Кстати, здесь великолепная библиотека, я после осмотра у врача туда заглянул. Рекомендую, – сказал Драчёв.

Они двинулись вдоль заснеженного берега Москвы-реки, и Фёдор Яковлевич спросил Туполева:

– И как долго вы пробыли в подмосковном санатории «Шарашка»?

– Увы, недолго, – вздохнул Андрей Николаевич. – В апреле тридцать девятого нас перевели в отсос.

– Куда-куда?! – удивился интендант.

– В КОСОС, – пояснил авиаконструктор. – Конструкторский отдел сектора опытного самолётостроения. Нашёлся же дурак, придумавший название с такой аббревиатурой. Имя его не буду называть. Полный осёл. Естественно, все мы, жулики, между собой говорили: «отсос». Там, конечно, уже не барак, а огромнейшее здание в стиле конструктивизма на улице Радио, это в бывшей Немецкой слободе. Точнее, целый комплекс зданий, принадлежащий ЦАГИ…

– Центральный авиагидродинамический институт, – пояснил Фалалеев Драчёву, на что тот даже обиделся:

– Что я, по-вашему, тоже осёл? Не знаю, что значит ЦАГИ?

– Простите.

– Так вот, – продолжил Туполев. – Там нас поселили уже в отдельных комнатах-люкс с балконами и прислугой, огромные кровати, старинные столы… Поверили? Херушки! Спальня на тридцать человек в бывшем Дубовом зале, предназначенном для проведения конференций и совещаний. Балкон и впрямь есть, но выходить на него нельзя, решётка. А вдруг кто-нибудь из жуликов выйдет и сиганёт вниз. Или, того хуже, начнёт языком глухонемых передавать на улицу секретные сведенья. Мы все там собрались шпионы. Кто французский, кто японский, кто татаро-монгольский.

– Но-но! – шутливо обиделся Драчёв. – Татаро-монгольский это я. В Монголии три года служил начальником по матобеспечению.

– Условия для работы стали ещё лучше, чем в Болшево, – продолжил Туполев. – Но, господа генералы, где дивная сосновая роща? Где целебный воздух? Где пение птиц и мельтешение белок? Вместо всего этого